В объятиях смерти...

Иногда отсутствие какой-либо тактильности может сильно давить на плечи, насколько бы вы ни были привыкшими к такому. Время от времени назойливо появляется жгучее желание просто схватить друга за рукав, сжимая в хрупких пальцах ткань чужой одежды, пока они не посинеют; обнять настолько крепко, что хруст позвонков разнесётся эхом по забитым посетителями купальням.

Кастория всегда дарила прикосновениями не тепло, а верную погибель. Сила, которая, казалось бы, могла скосить с ног любого врага, являлась лишь травмирующей душу обузой: верной, полезной, но такой безжалостной. От способности вносить в помещение смерть раньше хотелось отказаться, оторвать её от себя, как никчёмную грязь, и выбросить далеко за границы Амфореуса. Однако... Вместе с возрастом возрасло и принятие. Принятие себя, своей судьбы, обречённой на одиночество; своей неспособности прикоснуться к живому... В этом есть особый шарм, верно же? Да? Когда очередная бабочка иссыхает на мягкой ткани платья, навсегда застывая в её истинной красе. Когда засушенный меж страницами книги цветок на годы вперёд сохраняет его индивидуальность, но... Почему сердце сдавливает тисками? Почему ноша бремени становится всё более невыносимой с каждым прошедшим днём?

«Кастория... Если Вам это необходимо – у Вас есть позволение меня обнять. Я способен противостоять смерти и волен использовать это проклятие во благо.»

Фраза проносится в мыслях уже не первый день с момента её произношения. В ушах звенит до жути знакомый низкий голос, за сдержанной баррикадой скрывающий заботу, а взгляд золотых глаз выжигает в голове щель к переживаниям, жаждущим вырваться на свободу. В тот волнующий момент губы сжались в тонкую напряжённую линию, взгляд невольно устремился вниз за соединённые друг с другом собственные руки, дрожащие от давления непривычной девушке атмосферы. Кастория была вынуждена отказать.

«Благодарю Вас, господин Мидей. Но мне кажется, что лучше не рисковать Вашим здоровьем ради этого. Мне жаль.»

Отказ сопровождался опечаленным наклоном головы. Груз на плечах неожиданно становился тяжелее, плечи слабо выгибались вперед, а ноги, что до того момента держали на месте, словно под воздействием клея, сорвались в поспешной ходьбе. Куда вела дорога? Неизвестно. Но явно подальше от той комнаты, подальше от принца и его предложения, задевшего за угасающий фитиль человечности.

С момента встречи незаметно утекла неделя. Ещё с самого часа врат улицы Охемы были полны пробуждающегося народа, каждый из составителей которого старательно возился возле торговых лавок, надеясь получить за сутки хоть какой-нибудь заработок. Носительница смерти передвигалась по твёрдой дороге практически бесшумно. Её движения, как и всегда, вели её наиболее просторной тропой во избежание лишних соприкосновений, пока фиолетовые глаза обводили горизонт, затуманенные тонной мыслей, перетекающих с темы на тему. Ситуация, произошедшая между ней и Мидеймосом, то и дело пролетала в черепной коробке, билась о стены, принуждая кожу покрыться мурашками, а руки – обвиться вокруг собственного стройного тела в слабой попытке объятий. Ей не было ясно, что было такого в тех словах, по какой причине они настолько задели её, когда до описанного момента девушке удавалось жить в более сбалансированной гармонии с её проклятием. Было ли то связано с тактильным голодом, обжигающим сильнее пищевого? Возможно.

Всё это вертелось в мозгу со сногсшибательной интенсивностью, вынуждая Касторию забыться и, по вине утерянной бдительности, вздрогнуть от звука прибывшего на камень связи сообщения.

«Госпожа Золотой Ткач выражает нужду о Вашем присутствии в вихре сотворения. В Охеме был замечен нарушитель порядка, лишивший жизни нескольких лиц. Ваша услуга будет очень ценна.»

Было легко понять, что написан текст Швеёй. Кастория не могла отказать – её уважение в сторону Аглаи всегда было на высоком уровне, затягивая вместе с собой верность. Выбора нет, пришлось отправляться в назначенное место.

На стуле, привязанный золотыми нитями к сиденью, располагался обеспокоенный юноша. Тело, сдавленное от приложенных к побегу усилий, было покрыто красноватыми раздражёнными полосами, голова металась из стороны в сторону, словно пытаясь уловить взглядом присутствие палача за спиной. Золотой Ткач, ощутив присутствие смерти, дарует ей слабый кивок, прежде чем сразу перейти к делу.

— Надеюсь, вы имеете полное понимание своего пребывания здесь? – голос эхом проносится по вихрю сотворения: ровный, чёткий, практически не носящий в себе какую-либо эмоцию. Слепые глаза с удивительной точностью направляются на покрасневшее от нервов лицо подозреваемого, что отбросил свои попытки побега и застыл на месте, как олень в свете автомобильных фар.

— Д-... Да что вы себе позволяете!? – крик прорезает до того тихую, хоть и полную напряжения атмосферу. – Разве я выгляжу как человек, способный на преступление? Я...

Юноша резко замолкает, стоило Аглае приподнять ладонь в воздух.

— Нет необходимости в столь ярких высказываниях. Вы с легкостью способны оправдать вашу невинность, ответив на несколько вопросов. Если мои золотые нити останутся неподвижны – ваша правда ясна, если же нити содрогнутся – ложь всплывает на поверхность, а наша высокоуважаемая палач делает шаг вперёд, – Золотой Ткач указывает в сторону стоящей поодаль Кастории. – Если по окончанию допроса она окажется прямиком за вашей спиной, приговор будет, увы, негативен.

Дрожь проходит по связанному телу. Гнев расплывается на лице, залитом алой краской, пока ладони сжимаются в кулаки. Парень прекрасно знал, что госпожу Аглаю обмануть простаку никак не удастся – сверхчувствительность нитей вынюхает каждое неправильное слово. А раскрытие правды? Тоже приведёт не к лучшему результату. Эта палка имела два конца – и то оба одинаковы.

— Отставьте беспокойства. Коль вы и вправду непричастны к совершённому преступлению, вам не стоит чрезмерно волноваться о собственной безопасности. Не так ли? Воздержитесь от лжи, и сможете покинуть это место в целости и сохранности. А теперь, не буду более медлить. Первый вопрос: какова была ваша причина посещения библиотеки Мраморного дворца? На предшествующей неделе вы яро разглагольствовали в компании ваших сверстников о «ненужности» охемской литературы.

— То есть вы считаете, что человек не может поменять своё мнение? За кого вы меня принимаете? – согнутые в кулак пальцы сжимаются с такой силой, что кожа ладони белеет под напором, а руки начинают слабо трястись. – Я пришёл в библиотеку с желанием найти там какое-нибудь достойное чтиво. А вы меня принимаете за соучастника!

Золотые нити дрогнули. Кастория делает неторопливый шаг вперёд, позволяя стуку каблуков эхом пронестись по вихрю сотворения.

— В таком случае, добавлю интересную деталь, замеченную моими нимфами. В вашем кармане был замечен нож, судя по виду приобретённый в антикварной лавке на центральных улицах. Тот же самый нож был найден на месте преступления, а ранее допрошенный продавец подтвердил продажу холодного оружия именно в ваши руки. Что вы можете сказать по этому поводу?

Казалось, что парниша и сам стал белее смерти после произнесённых слов. Однако его пылающий нрав не мог позволить отступить так просто, словно он был зажавшим меж лап хвост щенком.

— Я покупал этот нож, да, – невольно признаётся он, – но это не значит, что я являюсь виновником! Он наверняка выпал из кармана, пока я рассматривал полки. А убийца просто воспользовался шансом и использовал его, чтоб прикончить тех двух девушек.

Нити дрогнули вновь. К сожалению для него, палач делает очередной шаг вперёд, позволяя вытянутой тени накрыть подозреваемого. Воздух вокруг стал холоднее в несколько раз, кожа покрывается мурашками, совершенно не связанными с окружающей температурой, а взгляд карих глаз помрачнел в напряжённости и нагнетающем страхе.

Длительную тишину прерывает задумчивый тон Золотого Ткача.

— Не припомню, чтоб кто-либо распространял весть о том, какого пола были жертвы, – златовласая скрещивает руки на груди, пронзая человека насквозь одним лишь взглядом своих слепых глаз.

Парень замешкался. Такой промах с его стороны был уже совершенно непростительным, но ожидающая кара, которой он так яро пытался избежать, так или иначе нагнала бы его. Он пытается оправдать себя в последний раз:

— Я... Мне сообщили! Да, сообщили... Свидетели. Я был с ними знаком! – золотые нити содрогаются в очередной раз, принуждая Касторию сделать шаг ближе.

— В таком случае, назовите мне имя хотя бы одного из них. Уверена, вам это не составит труда. Верно?

— Геласий. Он... Был моим давним приятелем.

После того, как нить задрожала снова, Кастория уже располагалась прямиком за спиной виновника преступления. Златовласая выдыхает, направляя взор своих незрячих очей в сторону носительницы погибели. Намёк, изображённый в виде кивка головы, был понятен каждому из присутствующих.

Уже подтверждённого убийцу охватывает страх. Веки резко распахиваются вширь, и, с резким рывком, юноша отчаянно пытается высвободить себя из цепкой хватки нитей ткача.

— Нет, стойте! Ладно, ладно, это я совершил убийство, я! Я признался, слышите? Прошу, только пощадите такого дурака. Я больше никогда в жизни не схвачусь за лезвие. Не убивайте меня! – в порыве паники парень издаёт невероятно жалкий звук, всхлип, следом за которым невольно скатывается слеза. Лицо правительницы было непоколебимо – отсутствовало сочувствие, отсутствовало сожаление о принятом решении обратить казнь в явь. И в такой момент эта хладнокровность пугала даже больше, чем грядущее отправление на свет иной.

— Опомнитесь же, дурная вы женщина! Убив убийцу, вы не станете лучше меня! Разве можете вы называть себя героем, если кроме золотой крови в вас нет ничего? Прошу... – фраза резко обрывается. Юноша скулит, вздрагивая от морозящего прикосновения Кастории к его плечу, и, спустя долю секунды, становится совершенно бездвижен. Кожа бледнеет от остановки циркуляции крови, тело ещё какое-то время дрожит от шока резкой, хоть и безболезненной, погибели, а лицо остаётся застывшим в гримасе искреннего ужаса, оставляя за собой лишь скользящую по щеке слезу.

С уст Кастории срывается дрожащий вздох. Рука, до этого с подобной перу осторожностью прижатая к чужому плечу, отстраняется и нервно хватается за подол платья. Сколько бы мёртвых тел ни доводилось видеть пред собой, до сих пор это доставляло жгучее чувство дискомфорта, иногда даже ведущее до тошноты.

От места содеянной казни девушка отдалялась быстро, надеясь оторваться от нарастающего чувства вины. Она повторяла себе, что поступила правильно, что если бы она это не сделала, этот человек бы продолжил причинять другим людям вред, оставив за спиной большее количество жертв. Но этого было мало.

Кастория ещё могла смириться, когда вносила гибель к неизлечимо больным и смертельно раненым, когда помогала неупокоенным душам наконец обрести чувство мира. Мольбы о пощаде со стороны преступника же засели в её голове, и они явно останутся надолго, проигрываясь снова и снова подобно старой сломанной пластинке. Сейчас хотелось раствориться в воде и исчезнуть, распрощаться с Амфореусом раз и навсегда, лишь бы вновь не испытывать это чувство. Острое, по-больному горячее, раздирающее сердце по швам, как мягкую забытую игрушку.

Девушка даже не заметила, как глаза сами по себе залились жидкостью, так и рвущейся скатиться по щекам вниз. Шаги увеличивают свою скорость, ладони инстинктивно поднимаются ввысь с целью прикрыть лицо от назойливых взглядов проходящего мимо народа. Она не понимала, почему именно сегодня и почему именно эта смерть задела её с такой силой. Также, как и ранее задели её добрые слова знакомого Златиуса. И, быть может, понять ей так и не удастся...

Путь постепенно выводит носительницу проклятия к пустующей крыше, где она, наконец, позволила себе остановиться. Прижавшись к белоснежной стене, ноги Кастории резко подкашиваются, и она скатывается вниз на твёрдую поверхность. Плечи содрогались с каждым неровным выдохом, сердце сжималось всё сильнее и сильнее, пока не треснуло и не вытолкнуло поток слёз, не прекращающихся вне зависимости от количества попыток стереть их запястьями с бледных щёк.

Постепенно, рваное дыхание переростает во всхлипы. Худое тело сворачивается, прижимая колени к груди, бледно-фиолетовые локоны рассыпаются по плечам совместно с наклоненной вниз головой, пока руки, в попытке себя утешить, цепко обвиваются вокруг ног, впиваясь в хрупкую кожу ногтями. Было стыдно. Очень стыдно ломаться под напором того, что должно уже стать обыденностью. Но разве можно контролировать порыв, давящий на душу уже так долго? Когда сжирает осознание, что на всю оставшуюся жизнь не остаётся никакого выбора, кроме тщетных попыток отдалить себя от людей ради их же блага? Что даже те люди, которых можно назвать друзьями, никогда не смогут прикоснуться к ней без риска потерять жизнь?

...

— Госпожа Кастория? – знакомый голос резко доносится сбоку, сопровождаясь приближающимися шагами. Чья-то широкоплечая фигура склоняется рядом на одно колено, намереваясь быть с девушкой на одном уровне.

— Г-... Господин Мидей... – хрипло, почти беззвучно отвечает Кастория, мгновенно повернув голову в сторону. Она не хотела, чтобы кто-то видел её слёзы. У каждого человека, в особенности у наследного принца Кремноса, имелись свои проблемы, и лишняя нагрузка на них лишь давала повод для повышения и без того сильного чувства вины.

— Прошу, не смотрите на меня, – шепчет, не доверяя озвучить свой голос. Боится, что он сорвётся на всхлип, отчаянно сжатый за зубами.

— Не думайте, что я отвернусь и позволю себе оставить Вас в таком состоянии, – спустя недолгую паузу, наконец, выдавливает он из себя. – В языке Кремноса нет понятия, глагольствующего о том, что бойцу позволительно бросать товарища в час нужды.

Произнесённые слова вышли из уст на удивление нерешительно, мягко. Мидеймос никогда не был талантлив в проявлении чувств и эмоциональной поддержки. Закалённый мечами и ранами, нанесёнными в пережитых сражениях, он мало времени уделял более близким взаимоотношениям с другими людьми, в особенности после девятилетнего пребывания в море душ. Всё же, будучи решительной и смелой персоной, он не был намерен отступать из-за личной неопытности. Оставить Касторию в одиночестве было схоже с предательским ножом, воткнутым в единственную слабую точку.

Нарастающая тишина между ними, прерываемая лишь дрожащим дыханием плачущей девушки, давила сильнее с каждой утекающей минутой, слова было подобрать практически невозможно, что кроме беспокойства вселяло в принца непоколебимое чувство стыда, слабо мелькающее за остротой взгляда золотых глаз. Дотронуться до Кастории было идеей высокого риска, но больше вариантов предоставления поддержки Мидеймос не имел, ибо в словах... Он был плох. А насмешки, которыми он часто перебрасывался с Фаеноном, горю не сумеют помочь. Только сделают хуже – он это понимал. В итоге, собрав волю в кулак, Мидей садится на поверхность крыши рядом с девушкой и решительно стянув с себя бронированные «перчатки», обвивает одну руку вокруг её плеч. Боль мгновенно пронзает его бессмертное тело, но ожидаемого исхода, к счастью, не произошло. Это позволило ему стать более решительным в своих действиях, хоть и осторожным.

Кастория замирает, стоило ей ощутить чужое тепло на собственной коже. Первая реакция, прорезавшаяся через туман горечи – ужас. Ожидание того, что вот-вот Златиус падёт замертво, даже несмотря на то, что ей было известно его проклятие.

Но этого не случилось.

— Вы... Не умираете, – вновь шёпот слетает с её уст, как перо при дуновении ветра. Ладонь медленно поднимается к мужской, позволяя с необычайной осторожностью ощутить на себе прикосновение.

— Я однажды уже говорил Вам, что моя способность сопротивляться смерти позволит... Такое, – выдыхает, осторожно поднося вторую руку ко влажной от до того льющихся слёз щеке. На секунду мешается, не привыкший к проявлению нежности в сторону кого-либо, но впоследствии всё же осторожно охватывает грубой на ощупь ладонью женскую щёку. Сердце бешено стучало в груди, когда Кастория растаивает от касания подобно льду при встрече с огнём. Глаза невольно отводятся в сторону совместно с его головой, стараясь скрыть лёгкий румянец, растёкшийся по коже.

Но неожиданно Мидеймос чувствует, как чужие руки охватывают его тело, прижимая его ближе, крепче. Это заставило принца на мгновение сщуриться от боли, вызванной попытками его тела оттолкнуть от себя смерть, которую всё время носила с собой Кастория.

Выдох. Собравшись с мыслями и сумев оттолкнуть болезненные ощущения на сторонний план, он позволяет себе обвить руки вокруг тонкой талии, не сдавливая – словно страшась разрушить столь редкий момент.

— Спасибо, – в голосе девушки наконец можно было почувствовать теплоту, радость; яркую как свет, дарованный со статуи Кефала. — Спасибо вам.

— Не стоит. Я просто сдерживаю обещание, которое однажды дал.