В объятиях безумия

Прошло несколько недель.

Мэй Няньцинь перестал считать дни где-то на середине. Сначала держался, отмечал каждое утро, как маленькую победу: ещё один день, ещё один. Потом сбился и вовсе плюнул на это дело. Дни потекли ровно, одинаково, без резких границ, и он с удивлением обнаружил, что больше не ждёт вечера с ужасом и не встречает утро с ненавистью.

Утро начиналось с того, что чужая ладонь ложилась ему на затылок.

Он ещё не успевал толком проснуться, а Цзюнь У уже притягивал его к себе, вжимая лицом в тёплое плечо. Пальцы зарывались в волосы, гладили, сжимали у корней. Мэй Няньцинь иногда с негодованием замечал, что они стали напоминать пару, что уже давно сошлась и притерлась друг к другу.

— Ты опять ворочался, — бормотал Цзюнь У, ещё сонный, с хрипотцой в голосе.

— Тебе показалось.

— Я точно знаю.

Мэй Няньцинь фыркал, но не отстранялся. Раньше бы дёрнулся, огрызнулся, попытался вырваться. Сейчас же просто лежал, чувствуя, как чужие пальцы перебирают его волосы, и ждал. Он знал, что будет дальше. Знал ритуал наизусть.

Цзюнь У наклонялся и целовал его. Медленно, лениво, как будто у них было всё время мира. И вместе с поцелуем в горло вливалась энергия, растекающаяся по телу мягкими волнами. Мэй Няньцинь переставал сопротивляться. Не было никакого смысла, тело уже привыкло. За эти недели он обнаружил, что если не бороться, то это даже... приятно.

Приятно.

Он ненавидел это слово. Оно всплывало в голове само, без разрешения, и он тут же гнал его прочь, но оно возвращалось. Снова и снова.

— Хватит, — выдыхал он в губы Цзюнь У, хотя на самом деле тайно желал продолжения.

— Ещё чуть-чуть.

— Тебе на собрание.

— Успею.

Мерзавец всегда успевал. После поцелуя вливалась ещё одна волна, и Мэй Няньцинь обмякал окончательно, глядя в потолок мутными глазами. Внизу живота тянуло.

— Я тебя ненавижу, — говорил он в пустоту.

— И я тебя люблю, — отвечал Цзюнь У, поднимаясь с ложа и начиная одеваться.

.

.

За завтраком было почти... спокойно.

Мэй Няньцинь сидел между ног Цзюнь У уже по привычке, потому что тот усаживал его туда каждый раз, а он давно перестал перечить. Цзюнь У подкладывал ему лучшие куски, подливал чай, рассеянно перебирал его волосы, пока читал донесения. Мэй Няньцинь жевал, хмурился, бубнил под нос что-то про то, что он не ребёнок и может есть сам, но бубнил вяло, без огня.

— Ты стал ворчать меньше обычного, — заметил Цзюнь У, не поднимая глаз от свитка.

— Тебе показалось.

— Мне никогда не кажется.

— Тогда не задавай глупых вопросов.

Цзюнь У усмехнулся и потянулся к чайнику. Налил не себе, ему. Поднёс к губам. Мэй Няньцинь хотел было в очередной раз изобразить негодование, но передумал. Просто принял чашку из рук.

— Спасибо, — буркнул он.

Цзюнь У замер. Медленно поднял голову.

— Что? — нахмурился он. — Что ты на меня так смотришь?

— Ты только что сказал «спасибо».

— И что?

— Ты никогда не говорил «спасибо».

— Я вежливый человек, — отрезал Мэй Няньцинь и уткнулся в чашку.

Он чувствовал, как щёки теплеют, и ненавидел себя за это. Он привык. Привык к собственному заточению и даже перестал как-либо бороться.

Уму непостижимо!

Провались все к тролям! Он! Взял и смирился!

Больше не было той злости, что была раньше. Теперь он злился только на себя. За то что сдался так просто. Он ворчал — да, но это было уже не всерьёз. Просто по привычке. Просто потому, что где-то в глубине всё ещё держалась мысль: если я перестану ворчать, я перестану быть собой.

.

.

Днём они расходились по делам.

Цзюнь У — на советы, на встречи, на разборы прошений. Мэй Няньцинь — в архив, в библиотеку, к столу с картами и списками. Работа была спасением. Там он чувствовал себя прежним. Считал, планировал, распоряжался. Чиновники слушали его, кто с уважением, кто с опаской, кто с плохо скрытым любопытством. Он давно перестал обращать на это внимание.

Иногда, между делами, он ловил себя на том, что думает о Цзюнь У. Не с ненавистью или раздражением. Просто думает. Как он там? Справится ли с советом? Не наделает ли глупостей? Он гнал эти мысли, злился на себя, утыкался в бумаги. Но они возвращались. Снова и снова. Как что-то само собой разумеющееся.

Это просто привычка, — говорил он себе. — Привычка следить за тем, кто держит тебя в клетке. Это не забота, а инстинкт самосохранения.

Он не верил собственным словам. Но повторял их упрямо, как молитву.

.

.

Вечером они снова встречались в покоях.

Мэй Няньцинь разбирал свитки, сидя на подушках у жаровни. Цзюнь У полулежал на ложе, читая что-то своё, и время от времени поглядывал на него. Привычно, собственнически, но без той жадности, которая была раньше. Просто смотрел. Просто проверял, что он на месте.

— Как прошёл день? — спросил он.

— Как обычно.

— Ты закончил распределение по южным землям?

— Закончил. Осталось согласовать с лекарями.

— Хорошо. — Цзюнь У помолчал. — Ты отлично справляешься, Няньцинь.

Мэй Няньцинь замер. Отложил свиток и поднял голову.

— Что?

— Ты справляешься. Лучше, чем я ожидал.

— Я всегда справлялся.

— Знаю. Просто... — Цзюнь У отвёл взгляд. — Просто приятно видеть тебя таким. Делом занятым. Живым.

Мэй Няньцинь смотрел на него. Что-то в груди неуместно, болезненно дрогнуло. Он хотел ответить колкостью. Хотел огрызнуться. Но вместо этого сказал:

— Ты тоже не самый безнадёжный правитель.

Цзюнь У обернулся. Секунду смотрел на него. Потом улыбнулся, легко, почти по-мальчишески. Эта улыбка была настолько незнакомой на его лице, что у Мэй Няньциня перехватило дыхание. Он вспомнил свои сны. Прежнего Суэ.

— Спасибо, — сказал Цзюнь У.

Мэй Няньцинь отвернулся, пряча пылающее лицо.

— Забудь. Я не то имел в виду.

Цзюнь У тихо рассмеялся. Конечно он ему не поверил. И вернулся к своему свитку. Мэй Няньцинь тоже вернулся к работе. Но атмосфера между ними изменилась. Тепла в комнате стало намного больше.

.

.

А потом пришла делегация.

И всё рухнуло.

Небесная столица готовилась к приёму несколько дней. Мэй Няньцинь лично курировал вопросы помощи: разбирал донесения, составлял списки, распределял обязанности. Работа помогала не думать. Когда он сидел над свитками, когда считал, когда планировал, он чувствовал себя почти прежним.

Цзюнь У наблюдал за ним с той самой ленивой, довольной улыбкой. Ему нравилось, что его советник занят делом. Нравилось, что тот снова стал кусаться, отстаивая свое мнение, пусть и не так остро, как раньше.

— Ты прямо расцвёл, — заметил он однажды вечером, когда Мэй Няньцинь сидел над очередным свитком. — Работа идёт тебе на пользу.

— Не льсти себе. Я работаю не для тебя.

— Конечно, конечно. Все для людей.

Цзюнь У рассмеялся и притянул его к себе, целуя в макушку. Мэй Няньцинь не отстранился. Просто продолжил читать.

.

.

Делегация прибыла на закате. Мэй Няньцинь стоял рядом с троном, не на коленях, а рядом, как и подобает советнику. Он скользил взглядом по лицам посланников: чиновники, военные, пара жрецов. Ничего примечательного. Обычные люди, обычные лица.

А потом замер.

Среди них был человек. Невысокий, с седеющими висками и знакомым до боли голосом. Он стоял чуть поодаль, пропуская вперёд старших, и смотрел по сторонам с тем спокойным, внимательным выражением, которое Мэй Няньцинь помнил слишком хорошо.

Линь Хуэй.

Тот, кого он знал ещё до вознесения. Тот, с кем делил кров и хлеб. Он был тем, кто учил его держать меч, читать людей, не сдаваться. А когда-то сказал: «Ты слишком хорош для этого мира, Няньцинь. Береги себя».

Мэй Няньцинь почувствовал, как кровь отливает от лица. Пальцы сжались в рукавах. Внутри всё оборвалось, резко, болезненно, как будто кто-то дёрнул за нитку, которую он старательно прятал. Прошлое, которое он запечатал, которое похоронил под слоями ненависти и привычки, вдруг встало перед ним. Живое. Настоящее. Смотрящее на него с тем самым беспокойством, которое он так хорошо помнил.

Цзюнь У заметил всё. Конечно, заметил. Его ладонь легла на спину Мэй Няньциня, но в этот раз чуть тяжелее, чуть жёстче.

— Ты его знаешь? — тихо спросил он, наклоняясь к уху.

— Нет, — ответил Мэй Няньцинь слишком быстро. — Не знаю.

Он врал. Цзюнь У это чувствовал. Но ничего не сказал. Пока.

.

.

Они встретились на третий день.

Мэй Няньцинь не искал этой встречи. Он старался не пересекаться с Линь Хуэем. Работал в архиве, когда тот был в залах, уходил в сад, когда тот направлялся в архив. Но это было невозможно: он курировал вопросы помощи, а Линь Хуэй был одним из тех, кто занимался распределением на месте. Их пути пересекались неизбежно.

В тот день Мэй Няньцинь задержался в библиотеке. Ему нужно было найти старые карты южных троп, те, что не значились в общем реестре. Он сидел за дальним столом, склонившись над пожелтевшими свитками, и не сразу услышал шаги.

— Няньцинь?

Голос был тихим, знакомым. Он поднял голову.

Линь Хуэй стоял в дверях. Постаревший. С сединой на висках. С тем же взглядом, спокойным, внимательным, видящим насквозь.

— Это правда ты.

Мэй Няньцинь не ответил. Он не знал, что сказать. Не знал, как объяснить, почему он здесь.

Линь Хуэй подошёл. Сел напротив, продолжая тепло улыбаться.

— Я слышал, ты вознёсся, — произнёс он. — Но я не думал... Я не знал, что ты здесь. У него.

«У него» прозвучало как приговор.

— Я советник, — сказал Мэй Няньцинь. Голос звучал ровно. Слишком ровно. — Это моя должность.

— Должность.

Линь Хуэй смотрел на него. И в этом взгляде было столько всего: беспокойство, боль, понимание. Он видел его насквозь.

— Няньцинь, — тихо произнёс он. — Что он с тобой сделал?

— Ничего. Всё в порядке.

— Не пытайся обмануть меня. Я тебя с пелёнок знаю. Ты не в порядке, — Линь Хуэй подался вперёд. — Ты никогда не умел врать. Ты всегда смотришь в сторону, когда врёшь.

Мэй Няньцинь отвёл взгляд. Потом снова поднял. Внутри все дрожало. Как он мог ему рассказать о произошедшем? Как!? Его ученик, гордость. Просто взял и сдался в личные зверушки. Совесть не могла ему этого позволить.

— Я не могу объяснить, — сказал он. — Всё... сложно.

— Сложно? — Линь Хуэй нахмурился. — Няньцинь, я видел, как он смотрит на тебя, как ты сидишь рядом с ним. Он трогает тебя при всех, ни капли не стесняясь! Что это, если не...

— Не говорите...

— Почему? Это правда?

— Я не знаю, — выдохнул Мэй Няньцинь. — Я не знаю, что это! И не знаю, что я делаю! Я не знаю, кто я теперь...

Линь Хуэй смотрел на него. Долго. Потом его лицо смягчилось.

— Ты всё ещё тот, кем был, — сказал он тихо. — Ты просто забыл. Забыл, потому что тебе не дают вспомнить.

— Мне не дают ничего.

— Знаю, — Линь Хуэй помолчал. — Но я могу помочь.

Мэй Няньцинь поднял на него глаза.

— Что?

— Уйти, — Линь Хуэй понизил голос. — Я знаю способы. Тайные тропы, обходные пути. Я могу вывести тебя из Небесной столицы. Ты вернёшься в мир смертных. Начнёшь все заново. Никто тебя не найдёт. Даже он.

Мэй Няньцинь замер.

Уйти.

Свобода?

Это слово ударило под дых. Он не думал об этом, просто не позволял себе думать. Все эти недели, месяцы он просто жил, существовал. Он не думал о побеге, потому что знал: это невозможно. Канга на шее. Слуги. Взгляд Цзюнь У, который видел всё.

Но теперь... теперь кто-то предлагал ему выход.

Уйти.

Он представил это. Свободу. Небо без белых стен. Мир, где он сам решает, куда идти. Где он — не пленник.

Это было ослепительно. Так ослепительно, что на мгновение у него перехватило дыхание.

А потом он вспомнил. Утренние поцелуи. Руку на талии. Голос, который шептал в затылок: «Ты мой». И то чувство, которое он гнал от себя все эти недели. Чувство, что где-то в глубине, под слоями ненависти и боли, он уже не хочет уходить.

— Я... — начал он.

— Не отвечай сейчас, — перебил Линь Хуэй. — Подумай. Я здесь ещё несколько дней. Если решишься, то я помогу.

Он поднялся. Собрал свитки. Остановился у двери.

— Ты был мне как сын, Няньцинь. Я не позволю тебе сгинуть здесь.

Он ушёл.

Мэй Няньцинь остался один. Он сидел, глядя в пустоту, и чувствовал, как внутри всё рушится.

.

.

Цзюнь У видел.

Он видел, как Мэй Няньцинь склоняется над столом рядом с Линь Хуэем, указывая на что-то в карте. Как тот кивает, улыбаясь. Они переговариваются вполголоса, и на лице Мэй Няньциня появляется то самое счастливое выражение лица, которое Цзюнь У не видел уже очень давно.

Он стоял в тени колонны, скрестив руки, и смотрел. Его лицо ничего не выражало. Но пальцы, сжатые на предплечье, побелели.

В другой раз он застал их в саду. Мэй Няньцинь сидел на каменной скамье, Линь Хуэй рядом. Они о чём-то говорили. Тихо. Линь Хуэй вдруг рассмеялся и Мэй Няньцинь улыбнулся в ответ. По-настоящему улыбнулся. Так, как не улыбался Цзюнь У никогда.

Цзюнь У стоял в тени деревьев и смотрел, как чужой человек говорит с его советником.

Его.

Смотрел, как Мэй Няньцинь наклоняется ближе, чтобы что-то показать. Их плечи почти соприкасаются. Линь Хуэй кладёт руку ему на предплечье, быстро, по-дружески, ничего не значащий жест. Но не для него.

В груди Цзюнь У что-то сжалось. Холодное. Тяжёлое. Знакомое чувство, которое он не испытывал уже сотни лет.

Ревность.

Он был Владыкой, был выше таких мелочей. Но сейчас он смотрел на чужого человека, который улыбается его советнику, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное. То, что заявляло в полный голос, требовало: он мой. Мой и больше ничей.

Он знал, кто это. Линь Хуэй. Тот, кто был рядом с Мэй Няньцинем до вознесения. Учитель. Наставник. Семья...

Семья? Нет, он единственный его семья. И больше никто. Никто не посмеет забрать его у него.

Забрать.

Это слово жгло. Оно не имело смысла, ведь Мэй Няньцинь не вещь. Но чувство было сильнее разума.

.

.

Мэй Няньцинь вернулся в покои позже обычного.

Он задержался в архиве с Линь Хуэем: разбирали старые карты, уточняли данные. Это была нужная, полезная работа. Он чувствовал себя... почти как раньше. Почти как человек, а не как пленник. Слово «уйти» всё ещё жгло где-то под рёбрами, но он отгонял его. Не сейчас. Не сегодня.

Он толкнул дверь, вошёл и замер.

Цзюнь У сидел на ложе, глядя в сторону входа. В покоях не горели свечи. Только свет от жаровни бросал на его лицо красноватые тени. Глаза были тёмными, глубокими, неподвижными.

Атмосфера в комнате была тяжёлой. Мрачной, как перед грозой. Няньцин тут же напрягся готовясь к буре.

— Ты поздно, — произнёс Цзюнь У.

Голос звучал слишком спокойно. Хладнокровно. Это не предвещало ничего хорошего.

— Работа, — ответил Мэй Няньцинь, снимая верхнее одеяние. — Карты. Линь Хуэй помог разобраться с южными тропами.

— Линь Хуэй.

Цзюнь У произнёс это имя медленно, смакуя каждый слог. Как пробуют на вкус что-то горькое.

— Да, — Мэй Няньцинь нахмурился. — Он знает эти места, вырос там. Это полезно.

— Полезно.

Цзюнь У поднялся. Медленно. Плавно. Как хищник, который знает, что жертва никуда не денется.

— Ты много времени проводишь с ним.

— Это работа.

— Я видел, как вы работали в саду. — Цзюнь У сделал шаг вперёд. — Он смеялся, а ты улыбался. Так, как никогда не улыбаешься мне.

Мэй Няньцинь почувствовал, как внутри что-то сжимается.

— Это другое.

— Да. — Ещё шаг. — Другое.

Он подошёл вплотную. Мэй Няньцинь не отступил. Уже было поздно пытаться извернуться и как-то спасти положение. Цзюнь У поднял руку и нежно коснулся его щеки.

— Кто он тебе?

— Я же сказал. Старый знакомый.

— Не ври.

— Я не вру.

Пальцы Цзюнь У сжались на его подбородке чуть сильнее.

— Он предложил тебе уйти.

Мэй Няньцинь замер.

— Откуда ты...

— У меня повсюду уши, — голос Цзюнь У стал ниже. — Он пообещал тебе помочь сбежать, если ты того захочешь.

— Я не...

— Ты не что? Не согласился бы? Не думал об этом?

Мэй Няньцинь молчал. Горло сжалось. Он не мог ответить. Потому что — да, он думал. Всего мгновение. Одно короткое, ослепительное мгновение, когда Линь Хуэй произнёс эти слова. Он представил свободу. И тут же отогнал эту мысль.

Но Цзюнь У видел это на его лице.

— Ты думал, — произнёс он тихо.

— Это ничего не значит.

— Значит.

— Нет!

— Не пытайся спорить — Цзюнь У угрожающе процедил сквозь зубы. — Ты думал о том, чтобы уйти. Оставить меня, бросить.

— Я не твоя собственность!

— Ты мой! — Он схватил Мэй Няньциня за горло. — Мой, и ты это знаешь.

Мэй Няньцинь смотрел в его темные глаза, полные боли. И впервые за долгое время почувствовал, как внутри поднимается та самая ненависть. Жгучая. Живая. Настоящая.

— Я ничего тебе не обещал, — произнёс он. — Ты сам решил за меня. Ты всегда решаешь за меня! Ты держишь меня здесь, как зверя в клетке, и думаешь, что это любовь?!

Цзюнь У замер.

— Я...

— Ты не знаешь, что такое любовь! — Мэй Няньцинь вырвался из его хватки, отступил на шаг. — Ты знаешь только власть! Ты хочешь, чтобы я был рядом? Так знай: я не хочу! Я никогда не хотел! Я хочу уйти! Я хочу вернуться к своей жизни! К людям, которые помнят меня настоящим, а не этим... этим...

Он осёкся. Не смог закончить.

Цзюнь У смотрел на него. Молча. Долго. Его лицо не выражало ничего. Но в глазах что-то погасло.

— Хорошо, — произнёс он наконец. Тихо. Почти спокойно. — Ты хочешь уйти. Я понял.

Он шагнул вперёд. Мэй Няньцинь отступил и упёрся спиной в стену.

— Но я не отпущу тебя.

.

.

Цзюнь У не стал кричать. Не стал угрожать. Он просто прижал его к стене всем телом. Мэй Няньцинь попытался вырваться, но чужие руки уже фиксировали его запястья, прижимая их к холодному камню по обе стороны от головы.

— Пусти, — выдохнул он.

— Нет.

Цзюнь У наклонился и поцеловал его, жёстко, требовательно, без капли нежности. Это было утверждение. Приговор.

Мэй Няньцинь дёрнулся, пытаясь оттолкнуть его, но Цзюнь У был сильнее. Он прижал его бёдрами к стене, не давая двигаться, и углубил поцелуй. Его язык скользнул внутрь, и Мэй Няньцинь почувствовал, как в горло вливается энергия.

Нет. Не сейчас. Он не хотел. Он боролся.

Укус.

Цзюнь У отстранился на мгновение, коснувшись пальцами губы. На подушечке осталась кровь. Он посмотрел на нее, потом снова на Мэй Няньциня.

— Хорошо, — произнёс он тихо. — Значит, так.

И влил силу.

Она хлынула в него через поцелуй, грубо, сметая всё на своём пути. Мэй Няньцинь застонал, пытаясь отвернуться, но чужие пальцы держали его подбородок, не давая уйти. Энергия растекалась по телу, заполняя каждую клетку, подавляя волю. Мышцы расслабились против его желания, колени подогнулись.

— Нет, — выдохнул он. — Нет, не надо...

Цзюнь У подхватил его, как пушинку, и понёс к ложу. Мэй Няньцинь пытался бороться. Пытался. Но тело уже не слушалось. Сила сделала своё дело: он был ватным, послушным, чужим. Голова кружилась. Внизу живота разливался жар.

Цзюнь У аккуратно опустил его на простыни. Но в этой бережности было что-то страшнее грубости. Назад пути не было.

Он навис над ним, раздвигая коленом его бёдра. Его руки скользнули под одеяние Мэй Няньциня, стягивая ткань. Мэй Няньцинь лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как прохладный воздух касается обнажённой кожи. Он хотел оттолкнуть, закричать, но горло сжималось, а руки не слушались.

— Не надо, — повторил он, когда Цзюнь У наклонился к его шее. — Пожалуйста...

— Ты сказал, что хочешь уйти, — Цзюнь У коснулся губами его ключицы. — Что не хочешь меня. — Он спустился ниже, к груди. — Я хочу, чтобы ты запомнил, кому ты принадлежишь.

Его язык обвёл сосок, медленно, с нажимом. Мэй Няньцинь вздрогнул, выгибаясь против воли. Он не хотел. Не хотел. Но тело уже отзывалось. Предательски, жадно, как будто и не было никакой ненависти.

Цзюнь У глубоко втянул сосок в рот, Мэй Няньцинь застонал. Стон сорвался сам собой, и он зажмурился от стыда. Цзюнь У услышал. Его губы сжались сильнее, язык заработал быстрее, и вторая волна энергии влилась через кожу, заставляющая мышцы расслабляться, а бёдра подаваться навстречу.

— Ненавижу, — прошептал Мэй Няньцинь. — Ненавижу тебя...

— Знаю.

Цзюнь У поднял голову. Его глаза были тёмными, почти чёрными. Он смотрел на раскрасневшееся лицо, припухшие губы, грудь, покрытую влажными следами. Улыбка вырвалась сама. Собственность. Его собственность.

— Но ты отвечаешь, — произнёс он. — Твоё тело отвечает. Оно знает, кому принадлежит. Даже если ты сам ещё не понял.

Он раздвинул бёдра Мэй Няньциня шире. Медленно, не торопясь, провёл ладонью по внутренней стороне бедра вверх, к паху. Мэй Няньцинь вздрогнул, пытаясь сжать ноги, но чужие колени не дали.

— Не надо, — выдохнул он. — Не...

Цзюнь У коснулся его. Пальцы обхватили напряжённую плоть. Мэй Няньцинь вскрикнул, выгибаясь, и в этот крик вплелась энергия. Новая волна, которая ударила внизу живота, скручиваясь в тугой узел.

— Вот так, — прошептал Цзюнь У, двигая рукой. — Вот так, мой хороший.

— Я не твой...

— Мой. — Он сжал сильнее, и Мэй Няньцинь задохнулся. — Мой. Целиком и полностью.

Он отпустил его на мгновение, и Мэй Няньцинь успел сделать вдох. Но только один. Потому что в следующее мгновение Цзюнь У развернул его на живот, легко, словно тряпичную куклу, и прижал к постели. Его ладонь легла на поясницу, удерживая. Вторая скользнула между ягодиц.

— Не надо... — Мэй Няньцинь попытался приподняться, но чужая рука вжала его обратно. — Пожалуйста...

— Тише.

Цзюнь У наклонился, и его губы коснулись позвонка на шее Мэй Няньциня. Он мягко поцеловал, а потом вошёл.

Резко. Одним движением. Мэй Няньцинь вскрикнул, впиваясь пальцами в простыни. Острая боль обожгла изнутри, и вместе с ней хлынула энергия. Цзюнь У не остановился. Он двигался сначала медленно, давая привыкнуть, потом быстрее, жёстче, вбивая его в постель. Каждый толчок сопровождался новой волной силы, которая растекалась по телу, подавляя сопротивление, превращая боль в жар.

— Ненавижу, — шептал он между стонами. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу...

— Знаю, — Цзюнь У наклонился, прижимаясь грудью к его спине, и прошептал в ухо. — Но ты кончишь. И ты будешь помнить это. Каждый раз, когда захочешь уйти.

Он двигался долго. Мучительно долго. Мэй Няньцинь потерял счёт времени. Оно растянулось в бесконечную череду толчков, стонов, вливаний силы. Его тело выгибалось, бёдра подавались навстречу, хотя разум кричал обратное. Он кончил один раз, но Цзюнь У не остановился. Продолжил. Жёстче. Глубже. Вливая новую порцию энергии, заставляя тело отзываться снова.

— Ты мой, — шептал он в такт толчкам. — Мой. Мой. Мой.

Мэй Няньцинь плакал. Слёзы текли по щекам, впитываясь в подушку. Он ненавидел. Ненавидел его. Ненавидел себя. Ненавидел то, как тело предаёт его снова и снова.

Второй раз накрыл его где-то на грани. Он снова кончил, выгнувшись, вскрикнув, и Цзюнь У последовал за ним, придавив его к постели всем весом. Тяжёлое тело накрыло его, как одеяло. Чужое дыхание обжигало шею.

Мэй Няньцинь лежал, не в силах пошевелиться. Внутри всё горело. Тело было чужим, ватным, переполненным силой. Он чувствовал, как сознание ускользает, как вода сквозь пальцы.

— Ещё, — прошептал Цзюнь У над его ухом.

— Нет... — выдохнул Мэй Няньцинь. — Пожалуйста...

— Хочу тебя.

И он начал снова.

Мэй Няньцинь не помнил, сколько это длилось. Час. Два. Три. Он терял сознание и приходил в себя, снова терял и снова приходил. Каждый раз, когда он открывал глаза, Цзюнь У был над ним: двигался, вливал, шептал. Каждый раз тело отзывалось против воли, разума, всего, что он считал собой.

В какой-то момент он перестал сопротивляться. Просто лежал, отдавшись этому, потому что не было сил. Потому что тело уже не принадлежало ему. Сила, которую вливал в него Цзюнь У, сделала своё дело. Выжгла всё, кроме этого жара, движения и рук.

Последнее, что он помнил, как Цзюнь У поцеловал его в шею, в самый изгиб, и прошептал:

— Ты мой. Навсегда.

А потом всё погасло.

Он вырубился.

Цзюнь У продолжал ещё несколько минут. Один, в тишине, глядя на безвольное тело под собой. Потом остановился. Вышел. Лёг рядом, притягивая Мэй Няньциня к себе, укладывая его голову на своё плечо.

Он смотрел на него долго. На опухшие губы, следы, которые оставил, влажные ресницы. Был ли он удовлетворён? Ни капли. Чувство опустошения лишь разрослось в груди еще сильнее.

— Прости, — прошептал он. — Я не умею иначе.

Мэй Няньцинь не слышал. Он спал.

.

.

А потом пришёл сон.

Сад. Старый сад, залитый солнцем. Лепестки кружились в воздухе, оседая на каменных дорожках, на траве, на плечах. Мэй Няньцинь стоял под старым деревом и смотрел, как к нему бежит человек.

Усэ. Юный. Смешливый. С растрёпанными волосами и горящими глазами. Он бежал через сад, путаясь в рукавах, и улыбался так, как никогда не улыбался потом.

— Няньцинь!

Он влетел в него на полном ходу, сгребая в охапку, едва не сбивая с ног.

— Я скучал, — прошептал он. — Так скучал.

Мэй Няньцинь обнял его в ответ. Крепко. Отчаянно. Как будто держал что-то, что вот-вот исчезнет.

— Я тоже, — выдохнул он. — Я тоже очень скучал.

— Тогда почему ты уходишь?

Мэй Няньцинь замер.

— Что?

Усэ отстранился. Его лицо было прежним, но глаза... глаза были другими. Взрослыми. Усталыми. Они смотрели на Мэй Няньциня с той самой болью, которую он видел каждый день в зеркале.

— Ты уходишь, — повторил Усэ. — Ты хочешь уйти от меня.

— Я не...

— Хочешь. Я знаю. Бросаешь меня.

Он легко коснулся щеки Мэй Няньциня, почти невесомо. Его пальцы были тёплыми, живыми.

— Но ты не уйдёшь.

— Почему?

— Потому что ты всё ещё любишь меня.

Мэй Няньцинь замер. Слёзы подступили к горлу.

— Я ненавижу тебя... — прошептал он. — Ненавижу за то, что ты сделал. За то, кем ты стал, что ты разрушил.

— Знаю.

— Я хочу уйти.

— Знаю.

— Но я не могу.

— Знаю.

Усэ грустно улыбнулся.

— Ты всегда был моим, Няньцинь. С самого начала. Ты просто забыл.

Он начал таять. Медленно, как дым. Мэй Няньцинь протянул руку, пытаясь удержать, но пальцы схватили пустоту.

— Не уходи! — крикнул он. — Пожалуйста! Не оставляй меня!

Но сад был пуст. Только солнце, лепестки и тишина.

Мэй Няньцинь проснулся от того, что по щекам текли слёзы.

Цзюнь У спал рядом, обнимая его со спины. Его дыхание было ровным, тёплым. Он ничего не заметил.

Мэй Няньцинь лежал, глядя в темноту, и чувствовал, как внутри всё разрывается на части. Он ненавидел Цзюнь У. Ненавидел всем сердцем. За всё... Будь он проклят! За что ему все это досталось?! В чем его вина?..

Но где-то там, в глубине, под слоем ярости и боли, всё ещё жил тот самый Усэ. Мальчишка, которого он любил.

Мэй Няньцинь ненавидел себя за это. За то, что не мог вырвать эту любовь из сердца. Она жгла его изнутри, как раскалённый уголь. Буквально калечила жизнь, мешая оборвать все связи.

Я ненавижу тебя. Ненавижу. Ненавижу. Проклятый Усэ. Какого черта ты являешься ко мне даже во снах?!

Но я всё ещё люблю того, кем ты был. И я не знаю, как с этим жить.

Он лежал без сна до рассвета. А когда первые лучи солнца коснулись потолка, он почувствовал, как чужие руки притягивают его ближе. Цзюнь У проснулся и уткнулся носом в его затылок.

— Ты плакал, — прошептал он.

Мэй Няньцинь молчал.

— Прости меня.

Он не ответил.

Цзюнь У не стал настаивать. Просто обнял его крепче и прижал к себе. И Мэй Няньцинь лежал в этих объятиях, разрываясь от собственных чувств. Ненависть и любовь одновременно. Что с этим делать?