В моей власти

1

«Страх – неутомимый преследователь. Единственный способ победить его — перестать бежать». 

Я продолжала твердить себе об этом всю дорогу в самолете. Жаль только сказать куда проще, чем сделать. И возвращаясь сегодня домой, я боялась как никогда.

Боялась – потому и бежала, полжизни назад. Одну за другой открывала двери огромного нового мира. Зато в семье стала незваной гостьей, не смея и на глаза показаться после того, что сделала. На месте дома оставалась лишь замурованная дверь – пока внезапно не заболел отец.

Прилетев первым рейсом, я остановилась в столичном отеле. Дядя велел дожидаться его приезда. Я не находила себе места, сидя на мягком плюшевом диване и потягивая соки из мини-бара, вкус которых не ощущала от нервов. И чтобы убить время, спустилась в спа-комплекс на цокольном этаже. 

Отмокая в сауне, я надеялась хоть немного прийти в себя после суток в перелетах. Только от ароматного и влажного пара шла кругом голова, от выпитого снотворного – клонило в сон. Я медленно теряла связь с телом, ватным и заторможенным. 

И все-таки выбираться наружу совсем не хотелось. За пределами теплой комнаты притаились все мои страхи. Они поджидали за углом отеля; в трущобах и пыли, где я выросла; в лице дядьки, который вот-вот приедет за лекарствами.

Отбросив мысли в сторону, я прикрыла глаза и прислушалась к голосам сидящих вокруг людей. Они общались на языке, который я успела забыть за годы жизни за границей. Приходилось напрягаться чтобы расслышать. Впрочем, я не связи налаживать сюда приехала, напомнила себе я и поднялась со скамейки, нащупывая шлепки на мокром кафеле.

Только выйдя из сауны, я почувствовала, что просидела слишком долго и перегрелась. От перепада давления закружилась голова. Наскоро сполоснувшись в общем душе, я завернулась в халат и присела на шезлонг с бутылкой воды. 

Передо мной в бассейне-лягушатнике резвились дети. Мне тридцать пять, и по местным меркам я не просто могла, но должна была стать матерью по крайней мере дважды. Нехотя я смотрела на себя глазами семьи: узкий таз, пустой живот, и набитая книгами голова. Невыносимое зрелище. 

Случайно я бросила взгляд на настенные часы. Красные палочки цифр расплывались перед глазами. Прищурившись, разглядела время и чертыхнулась. Меня уже ждали. 

Я кинулась в раздевалку и сгребла одежду в охапку. Бегом поднялась в номер, сбросила халат. Наскоро переоделась в джинсы и свитер. Взяла пакет с лекарствами и выбежала на улицу. 

2

Оказавшись на парковке, я резко вдохнула холодный воздух и зажмурилась от яркого света. Здесь морозно даже в жару. Пустынная экзистенциальная мерзлота забирается в самые кости.

В полнейшей тишине раздался громкий гудок. Я обернулась, глазам своим не веря: дядя катался на той же старой развалюхе, черной и тонированной. Боясь и дальше испытывать его терпение, я подбежала к машине и запрыгнула на пассажирское сиденье. От кресла поднялось облако пыли, застыв на солнце. Я откашлялась. 

– Нашлась королева! – рявкнул грубый голос вместо приветствия. – Ждешь, чтобы бедные родственники караулили тебя у дворца? 

В потертой кожаной куртке и солнечных очках, он затягивался дешевой вонючей сигаретой, прилипшей к губе. Вьющиеся жесткие кудри, полные губы и черные глаза навыкате отчетливо говорили о нашем родстве. Я невольно провела по своим волосам, стриженным «под мальчика».

– Простите, – сказала я и протянула пакет. – Вот. Тут все, что заказывали. 

Дядя заглянул внутрь, поочередно доставая и разглядывая коробочки с таблетками и явно не понимая, что на них написано. Затем поднял тяжелый взгляд на меня, а густые брови поползли к переносице. Поправляя солнечные очки, провел по горбатому мясистому носу. 

– Я и не знала об отце, – попыталась оправдаться я, а сердце так и стучало. – Спасибо, что связались со мной. Как он? 

– Спать не может, всё только лежит… – начал дядя, но тут же сменил тему: – Тебе повезло, что я терпимее других. И не плюю в лицо за то, какие ты о нас писала гадости. 

Я коротко кивнула, не желая нарываться на конфликт. В памяти отпечатался кожаный ремень с железной пряжкой, чуть что мигом выскальзывающий из шлёвок. Дядя не церемонился и силой доказывал свою правоту. Здесь так принято.

– И не стыдно тебе за эти побрякушки? – кивнул он, усмехнувшись. И тут только я вспомнила, что не вынула кольца из носа и ушей. Дядя продолжил: – Какая была девчонка, и что за дурь в тебя вселилась…

– Еще раз спасибо, – сказала я и открыла дверь машины, чтобы выйти. – Семье привет.

Но он больно задержал меня за плечо, другой рукой кинув пакет мне на колени.

– Вот сама и передашь! Я тебе не курьер. 

– Но в письме вы сказали…

– Это твой долг перед отцом, – твердо отрезал дядя и тут же оскалился в плотоядной улыбке. – Или что, боишься? А на словах-то какая храбрая… 

Он был прав. Я боялась, при этом понимая: я могу упустить единственный шанс столкнуться с давним страхом, мучащим во снах и мешающим строить близкие доверительные отношения. 

Дернув на себя пассажирскую дверцу, я откинулась на сиденье и кивнула. Дядя завел мотор, и мы тронулись.

3

Дорога до деревни была одной из прекраснейших, что мне доводилось видеть за свою жизнь. Поздняя осень искрилась золотом. Поросшие деревьями, горы сверкали на солнце. Ветер срывал и нес блестящую листву куда-то вдаль. Небо казалось недвижимым и вечным, а мы всё неслись по узким серпантинам над обрывами. 

Будучи ребенком, я не умела ценить эту красоту. А уезжая отсюда в последний раз, и не могла. Я сбежала из дома, прячась в багажнике чужой машины. Иначе было никак. 

– Сати! – окликнул меня дядя, и я вздрогнула. Только здесь и знали мое старое имя. – Расскажи-ка, как тебе за границей? Есть кто?..

– Есть одна девушка… – начала я, но дядя весь сморщился и изобразил, что его вот-вот стошнит.

– Просто ужас… И ни дочь, и ни сын! Вот до чего тебя довела твоя… – не находя слов, он постучал себе по голове. – Жизненная философия!

Мы замолчали. В машине стояла жара, на приборной панели блестели – словно плавились – иконы. От быстрой езды под зеркалом болтались бусы и какие-то брелоки. Я вспомнила, что и об этом писала в своей книге. В главе, посвященной религиозным ритуалам и бедности. 

– Подарили, да только я не читал… – протянул дядя, угадав мои мысли. Достав из бардачка, кинул мне на колени свежий перевод моей книги. 

– Мне приятно, – сказала я и полистала страницы, заметив множество вырванных. И вопросительно посмотрела на дядю. 

– Использую листки, когда руки после еды вытереть нечем, – с усмешкой пояснил он и прибавил: – Ты предала свою семью, свою религию и свой дом. 

– Нет, – отрезала я и невольно прижала книгу к груди, будто защищая. – Я описала правду. Такой, какой ее видела и переживала. 

– Ну-ну, – хмыкнул дядя и вдруг смягчился. – И что же это за правда, которую ты одна тут разглядела?

Поверив в его искренний интерес, я рассказала всё, о чем писала в книге. О религии, которая заменяла подлинную духовность. О мужчинах, которые рвали друг друга за власть. О женщинах, веками прикованных к быту и не знающих мира за пределами жестокой системы. О детях, принимающих за жизнь лишь ее мучительное подобие. 

Я надеялась показать ему тюрьму нашей культуры глазами свободного человека. Но слушая меня, дядя становился только мрачнее.

Удивленная, что он совсем не спорит, я замолчала. Вскоре жара и недосып, выпитое снотворное и качка от езды окутали меня в тяжелый туман. И я уснула, даже не подозревая, какую совершаю ошибку. 

4

Из дремы меня вывел легкий, но ощутимый удар от резкого торможения. Я встрепенулась и огляделась по сторонам. Мы приехали, но не в деревню. Вокруг раскинулись лысые каменистые горы, а на возвышении виднелся небольшой темный храм. 

Я узнала это место по дрожи в теле, которую оно неизменно вызывало. Сюда съезжались на ночные молитвы. По выходным и праздникам у подножья собирались десятки машин, но сейчас местность казалась безлюдной и заброшенной. 

– Вот мы и на месте, ваше высочество! – сказал дядя, зло хохотнув. – Посиди-ка тут ночку. Подумай над своим поведением.

С этими словами он вышел из машины, открыл дверь и за руку вытянул меня наружу. Я не сопротивлялась, боясь навлечь на себя еще больших бед. 

– Заберу тебя с утра, а пока… – он взглянул на возвышение и трижды перекрестился. – Смотри не филонь. Бог все видит!

Глядя вслед развалюхе, петляющей на одинокой разбитой дороге, я старательно обдумывала план дальнейших действий. Сонливость сняло как рукой. А главное, сквозь толщу страха пробилась настоящая радость. Худшее сбылось, я брошена в пустыне. Теперь бояться нечего. 

Поднимаясь к храму, я мысленно сокрушалась, что в спешке не взяла ни телефона, ни денег. В отеле не хватятся раньше следующего утра, друзья названивать не станут. А значит, либо биться о ледяной каменный пол в нескончаемой молитве, либо действовать.

Поднимаясь по каменным ступеням, я вглядывалась в небо. До захода солнца оставалось еще несколько часов. Протяжно крича, вокруг храма кружили стаи птиц. Они то садились на шпиль, то взлетали обратно, будто не решаясь, что им дороже: свобода или кров.

У ворот я встретила сгорбленную пожилую женщину и попросила помощи, не вдаваясь в подробности ситуации. Старушка закивала и, улыбаясь каждой морщинкой своего лица, отвела меня в сторожку. Пока она копошилась в вещах, я чувствовала себя спасенной. Один звонок таксисту, и я отсюда уеду. 

Но старушка лишь протянула мне платок. Я помотала головой, она же, напротив, закивала. Мол, бери бесплатно, люди здесь хорошие. Подведя за локоть к черной пещере входа, велела сесть и молиться. А сама ушла. 

В кромешной темноте дрожали огоньки свечей. Пространство казалось безвоздушным и тесным, несмотря на размеры. Мне стало тяжело и тоскливо, захотелось немедленно выбежать и снова взглянуть на синее небо, горы и птиц. 

Так я и сделала, выбежав не попрощавшись и решив добираться до трассы пешком. А оттуда поймать попутку до деревни и отвезти отцу пакет с лекарствами.

5

Я шла так долго, что ноги подкашивались, а в глазах плыло. Ветер сушил их, заставляя слезиться. Горло пересохло, сильно хотелось пить. Лицо горело от горного солнца. А пустынная дорога все не кончалась. 

Уже стемнело, когда вдали замелькали желтые и красные огоньки фар. Перебежав через дорогу, я начала голосовать в направлении деревни. Машины останавливались часто. Но тут же трогались обратно, стоило мне пояснить, что я без денег и ничего не могу предложить взамен. 

Наконец, тормознул румяный и толстощекий водитель фуры. Не дослушав объяснения, махнул рукой. Мол, подброшу и за спасибо. Он подробно и весело рассказывал, как только что гостил у родни: объелся и выпил на дорожку. 

Я слушала его внимательно, обняв руками живот и сглатывая дорожную пыль. Особо ни на что не надеясь, попросила воды. Водитель мотнул головой, но тут же сунул горсть дешевых развесных леденцов. Держа в руках арбузные, лимонные и медовые карамельки в разноцветных фантиках, я словно бы держала в руках воспоминания детства. 

И вот уже деревня виднелась на горе. Я махнула водителю, и он затормозил. Прощаясь, пожелал мне «идти с богом». Я поблагодарила, прикинув, что если бог – это сила, то в спутники мне достанется немного отваги перед тем, что предстоит.

Свернув с трассы, я стала подниматься по крутому склону, с непривычки согнувшись почти пополам. Оглядывая полуразрушенные осыпавшиеся здания, видела: не только пейзажи остались прежними. Время не тронуло и здешний быт. Белье все также сушилось на веревках, по углам торговали апельсинами и гранатами. Детвора в обносках гоняла мяч.

И от всего веяло тяжелой тоской. Если бы меня спросили, где в теле находится эта тоска, я бы ответила: в глазах, в груди, в животе. В каждой клеточке тела, которая вообще способна чувствовать. 

Добравшись до потемневшей низенькой хибары с шаткими окошками и покосившейся дверью, я перевела дыхание. Горло резало, но не от жажды. Горестные непролитые слезы скребли гортань, просясь наружу. 

Я и не верила, что спустя столько лет снова пересеку порог этого дома. Тихонько постучала. И еще. Никто не ответил, я потянула незапертую дверь и вошла.

6

Отец лежал на диване, отвернувшись к стене. Он кашлял, ворочался и что-то шептал. Я узнала его лишь по голосу: в темноте он казался маленьким и скрюченным – совсем не таким громким и здоровым бугаем, как я его помнила. 

Преодолев страх убежать и не возвращаться, я бросила пакет и опустилась на колени. Аккуратно, чуть касаясь, погладила отца по затылку. Дернувшись как в конвульсии, он тяжело и с усилием повернулся. Разбитое параличом, на секунду его лицо вызвало почти животный ужас. 

Я тут же забыла про жажду и усталость, заглядывая в его подслеповатые глаза, которыми он шарил по моему лицу и хмурился, будто не веря. Кажется, и он отыскивал следы прошлого. 

– Сати? – наконец, прохрипел он. В его голосе не слышалось злобы, только недоверие.

– Я здесь, я привезла лекарство, – уже в слезах пробормотала я.

Он лишь махнул рукой, не сводя с меня блестящих черных глаз. Просто поразительно. Я так боялась отца, брата, дяди. А потом и других мужчин, необходимости отношений с ними. От страха я закрыла дверь в родной дом. Но его источник находился не в них, а во мне самой. Страх жил во мне – а значит, находился в моей власти. 

Отец попытался привстать на локтях. Я помогла ему облокотиться на подушку. И вдруг увидела под ней какой-то томик. Взяв в руки и разглядев его получше, узнала мою книгу. 

– Что ни говори, а моя девочка написала книгу! – тяжело, но с торжеством прохрипел он. – Как тебе там живется… В другом-то мире?

С улыбкой и слезами на глазах я шептала ему что-то о своей жизни. Отец слушал и кивал, положив голову мне на ладони и тихо засыпая. Впервые в жизни мне не хотелось бежать из этого дома. Наверное, потому что впервые я была вольна просто уйти – или же остаться.