В логове филина

Дом Эрвана Краса представлял собой двухэтажную постройку. Совсем рядом, как уже говорилось, располагался лес; ветвистые лапы деревьев тянулись к крыше и обвивали ее, как громадное гнездо. Как ни странно, там не селились ни одни птицы, кроме воронов; эта прохудившаяся крыша, больше напоминающая хаос, интересовала только их.

Первый этаж занимали кухня и нечто вроде спальни; кухня со старой печью и небольшим, самостоятельно сколоченным столом вела в тесную комнату, состоящую из тумбы и «кровати». «Кроватью» служили ровно сложенные доски, накрытые соломой и мешком – туда и положили Брюно. В потолке, в дальнем углу зияла дыра, у которой стояла лестница, ведущая на второй этаж.

Несмотря на светлое время суток, во всех комнатах царил мрак, так что пришлось зажечь свечи.

Путник, спасший Брюно, несомненно был тем самым человеком, раннее точно так же спасшим шуана. Сидя на невысокой тумбе рядом с кроватью, он старательно промывал рану молодого республиканца. Пуля вошла в левое плечо и застряла; много сил и терпения потребовалось спасителю, чтоб извлечь ее из раны и в то же время не причинить больше страданий. Когда осталось лишь омыть окровавленную грудь юноши перед перевязкой, он слабо открыл глаза.

– Кто вы?.. – даже свеча не колыхнулась от его невесомого дыхания.

– Не говорите, – велел ему путник. – Вам нельзя говорить.

– Я чувствую себя лучше, – просипел Брюно, мертвенно-бледный, и устремил на незнакомца долгий взгляд, где мешались и бред болезни, и удивление, и признательность.

Молодой республиканец желал что-то сказать, но с губ его сорвался только вздох; тогда он положил дрожащую руку на ладонь своего спасителя и, собрав силы, пожал ее. Вся благодарность скопилась в этом рукопожатии, значившем больше многих слов.

Улыбка тронула неотесанное лицо путника, и он, растроганный, потупил взор.

Подложив побольше сена под голову больного, путник продолжил очищать его тело от крови.

– Кто вы? – повторил свой вопрос юный солдат, когда голос его окреп.

– Крестьянин, – уклончиво ответил человек и нестрого осадил его: – Не шевелите головой. Рана открывается снова.

Брюно послушно замер, однако не замолчал:

– Как вы меня спасли?

Установилась тишина; ответ последовал не сразу.

– Я увидел, как вы упали, и мне стало вас жаль, – спокойно сказал путник, стирая красную от крови тряпку. – Я подошёл к вам и отнес на безопасное расстояние, где нас не могли бы ранить.

Молодой республиканец недоуменно покосился на собеседника.

– То есть, вы были в том отряде, что на нас напал?

– Нет, месье, я ни на кого не нападал, и не знаю, о каком отряде вы говорите, – голос путника тоскливо облетал ветхие стены. – Я шел своей дорогой, к себе домой.

Слова эти плохо укладывались в сознании Брюно, поэтому он упростил мыслительный процесс одним вопросом:

– Значит, вы не роялист? – но путник выразил непонимание. – Не приверженец короля?

Пожав широкими плечами, спаситель молвил:

– Он причинил много зла людям, которых я прежде знал. Я не знаком с ним лично и не чувствую к нему ничего. Знаете, это как видеть солнце: оно есть, но слишком далеко, оттого и любить его невозможно.

Задумчиво и пораженно наблюдая за ним, Брюно чувствовал уже не только благодарность, но и жгучий интерес; человек, сидящий перед ним, явно был соткан из загадок: от него веяло таинственной историей прошлого, как от ночи веет прохладой.

– Короля уже нет, – поправил его Брюно.

Путник не выразил ни единой эмоции и взялся за толстый моток ткани.

– Скажите, – вдруг неуверенно начал он, сложив ткань у себя на коленях. – Почему люди стали воевать?

– Потому что произошла революция, – объяснил Брюно, не скрывая доли удивления. – Мы восстали, чтоб свергнуть тиранов, а приспешники тиранов восстали, чтоб убить нас. Но мы боремся за правду, ее не убьешь.

Кивнув, осмысляя услышанное, путник принялся перевязывать раненое плечо Брюно. Боль заставила молодого солдата замолчать и стиснуть зубы. Когда с перевязкой было покончено, белый лоб его покрылся испариной, и Брюно совсем обессилел.

– Кто вы?.. – в третий раз настойчиво спросил раненый, предупреждая уход своего спасителя.

– Месье, я сказал вам, что я крестьянин, – терпеливо повторил тот.

– Нет, как ваше имя?

Путник, казалось, перестал дышать.

– Зачем вам мое имя?

Превозмогая боль, Брюно приподнялся и с искренним жаром сказал:

– Я хочу знать, кому я обязан жизнью. Хочу помнить ваше имя. Оно теперь так же важно мне, как и мое собственное! – видя, что его спаситель качает головой, Брюно сделал усилие, чтоб вновь схватить его руку. – Вы, возможно, подарили мне жизнь. Отныне вы – мой второй отец. Мне нужно знать, кто вы. Не бойтесь меня, неужели вы не видите, как я вам благодарен? Даже если вы роялист, шуан или преступник вне закона, я не перестану любить вас меньше, чем люблю сейчас. Вы можете мне доверять.

Последние слова заставили путника вздрогнуть, а бедный Брюно, добитый этой речью, рухнул на постель; бинты его чуть обагрились. Все медленнее шевеля губами, он провалился в забытье.

Затрещал пол, и со второго этажа спрыгнул Эрван Крас; лестницу он по какой-то причине затащил наверх.

– Уснул? – кратко поинтересовался он у путника и наскоро осмотрел больного. – Понятно.

Держа в руке пучок сильно пахнущих трав, он направился на кухню; на пороге Эрван остановился, обернувшись туго слепленным корпусом к гостю.

– Как вы меня нашли? Обычно обо мне никто не вспоминает.

– Когда я шел по дороге, одна девушка посоветовала мне обратиться к вам.

Даже в полумраке стали заметны перемены, произошедшие во всем облике этого на вид сурового человека; лицо его разгладилось, как успокаивается поверхность воды, а глаза приняли такой наивный блеск, какой встречается лишь у детей.

– Вот как, – мягко пробормотал он.

Снова обернувшись на спящего Брюно, путник негромко спросил:

– Есть ли у вас бумага и чернила?

– Да-да, в тумбе, – он рассеянно махнул рукой и вышел.

В тусклом свете свечи путник отыскал бумагу, чернила, перо и долго стоял над пустым листом, не зная, что написать. Он переводил беспомощный взгляд с Брюно на бумагу, колеблясь между жалостью и страхом.

Золотой свет играл на спокойном лице молодого солдата; глядя на него, путник припоминал другого человека, бывшего слишком дорогим его сердцу, и оно обливалось кровью. Слова Брюно потрясли незнакомца, и если бы он не провалился в беспамятство, в стенах сей комнаты прозвучало бы признание.

Решившись, путник неровным почерком написал:

«Я – Шарль Мулен».

– Кто вы такой?

Неожиданный голос, как бы звонко и мило не звучал, заставил нутро пишущего перевернуться от страха. Мулен – отныне правильнее будет называть путника его именем – смял бумагу и увидел на пороге ту самую девушку, что подсказала ему дорогу; в свою очередь, она узнала его:

– Ах, это вы!

Лёгкая ее фигура подплыла к кровати, и с материнским участием она положила руку на лоб больного. Разбуженный, Брюно взглянул на нее, словно увидел призрака, и только спустя пару секунд смог выдвавить:

– Я умираю? Тот добрый гражданин ещё здесь? Я бы хотел попрощаться…

– Что за глупости, почему вы умираете? – со строгостью, не свойственной ее кроткому виду, спросила девушка.

– Я вижу ангела, – еле слышно сказал Брюно.

Девушка засмеялась, наполняя угрюмую комнату счастьем и светом. Как бы она не старалась вернуть серьезное расположение духа, улыбка все равно пробивалась на румяном лице. В конце концов ей несколько удалось овладеть чувствами.

– Не волнуйтесь, вы живы, – с гордым вызовом молвила она и отпрянула от кровати.

Взор молодого республиканца последовал за ней, больше и больше проясняясь.

– Тогда я счастлив, – обронил Брюно, улыбнувшись ей краем губ.

Вновь строгость ее сменилась на любопытство, родственное и удивлению.

Оправившись от страха, Мулен в тени наблюдал за этой сценой, полной трепета; установилось молчание, ведь в диалог вступили взгляды.

Сей диалог, каким бы важным он ни был, перебил объявившийся Эрван. Молодой хозяин замер, поняв, что он непрошеный участник немой сцены, одарил тревожным взглядом девушку и затем обернулся к больному. Если бы Брюно отвлекся от созерцания той, кого он назвал ангелом, он бы наткнулся на страшные глаза Эрвана, воспламененные подозрением и злобой.

– Вам легче, гражданин? – резкий рык разрубил тишину.

– Да, и впрямь, – сияя, пролепетал Брюно.

Эрван поставил на тумбу кружку и миску.

– Я рад за вас. Вот, сделал для вас мазь и отвар. Отвар можете выпить хоть сейчас. Предупреждаю: он горький.

Брюно выпил, глядя на прекрасную незнакомку, и даже не поморщился. Зато скривился Эрван.

– Мари, – обратился он к девушке. – Будь добра, иди домой.

– Я сама себе хозяйка, – усмехнулась она. – Когда захочу, тогда и уйду.

– Но тебе здесь нечего делать, – хмурясь, возразил Эрван. – Этот человек болен, такое себе зрелище…

– Не болен, а ранен, – поправил его Брюно, на что тут же получил едкое замечание:

– Я вижу, к вам вернулись силы.

– Да, как я уже сказал, – согласился молодой республиканец, не слыша колкостей. – Позвольте ей остаться. Мне кажется, я выздоравливаю, глядя на нее. Как вы сказали? Мари…

Тоном, не подразумевающим отказа, Эрван глухо повторил:

– Мари, уйди.

Фыркнув, девушка испарилась так же беззвучно, как и появилась.

– Ну а теперь, – грозно продолжил Эрван, устраиваясь напротив Брюно. – Обработаем вашу рану.

– Я уже все обработал, – выступил из тени доселе незаметный Мулен, перехватывая его руку.

Смутное опасение насчёт этого человека закралось в его душу. Волчий взгляд, каким он смотрел на Брюно, хриплый голос, полный угрозы – все это так внезапно всплыло в натуре хозяина.

Все ещё сжимая его руку, он вывел Эрвана на кухню и умоляюще попросил:

– Месье, я не знаю, кто вы, но прошу лишь об одном: не причиняйте зла этому бедному солдату.

В смятении Эрван раскрыл рот и пробормотал, пожав плечами:

– Я не собирался… Я честный человек, – твердо добавил он, приходя в себя. – Мне за него заплатят, так что я выполню свой долг, месье.

Мулен вперил в него пристальный взгляд, взывая к его совести.

– Очень на это надеюсь.

За окном сгущались сумерки, и Мулен решил попрощаться с молодым солдатом перед уходом. Он не знал, сведёт ли их жизнь вновь, и печальная горечь засела в нем: Брюно очень напоминал ему Клода.

Он вошёл в комнату, и молодой республиканец опередил все его прощальные слова.

– Скажите, – мечтательно улыбнулся он. – Мари ещё придет?