В кустах малинника

1

Стыд – острое желание исчезнуть. Слиться с окружающей средой. Стать невидимкой. Мое лицо. Мое тело, мои движения, мой язык. Мои желания и мысли. Все это – источники стыда, их нужно скрыть. 

Мне удалось. Незаметная для себя и других, все эти годы я чувствовала себя «нормально». Бесчувственность стала привычной и даже помогала успешно приспособиться к миру, не принимая ничего близко к сердцу. А потом позвонила она, и я не могла не поехать. 

Электричка битком. Дачники шумно переговариваются о засушливом лете, рецептах и политике. Теплый ветерок из форточки разносит и смешивает запахи вспотевших тел. Кажется, этот запах исходит от тела вагона, раскаленного и вздыхающего на полуденном солнце.

Сидя у окошка, пытаюсь сосредоточиться на книге. Я сильно не выспалась, всю ночь переживая о предстоящей встрече. Рассеянно скольжу глазами по страницам, переворачивая их окоченевшими пальцами. Строчки плывут перед глазами, а я снова проваливаюсь в воспоминание вчерашнего дня.

Когда Тая позвонила, я была на работе, заканчивая делать клиентке лечебный массаж спины. Извинившись, вытерла масляные руки полотенцем и подошла к телефону, чтобы его отключить. Номер был чужой. Скользнув пальцем по экрану, я все же ответила на звонок. 

Чуть только услышав знакомый голос, я замерла, словно боясь спугнуть его. Конечно, он изменился за столько лет, но я узнала. Та же легкая картавость. Та же выразительная интонация. Та же мягкая льющаяся мелодия. 

Бесчувственность, к которой я так привыкла, вдруг разом выплеснулась в тело: я перестала ощущать пальцы, сжимающие телефон. Губы и язык тоже онемели, я не могла связать и двух слов. Я слышала Таю впервые с того дня, когда ее отец застукал нас в кустах малинника.

Когда я вернулась к клиентке, ее тело на ощупь показалось словно ватным. Прикасаться к нему стало больно: пальцы покалывали как от маленьких ударов тока. Прежде со мной такого не случалось. Я завершила массаж на автомате. А остаток дня проработала в надежде, что внезапное онемение как-нибудь пройдет. Но к утру оно стало только сильнее. 

2

Я вздрогнула и открыла глаза, нечаянно задремав на плече у старика. Деревня, куда я ехала, находилась далеко от города. Электричка уже опустела более чем наполовину, оставив пригороды и дачи позади.

– Простите, – буркнула я и выпрямилась, мельком взглянув на пассажира.

Седой и худощавый, старик лет шестидесяти тоже покосился на меня с любопытством, скривив густую бровь. Кого-то он мне напоминал. Лицо обветрено, морщинистый лоб блестит от пота. И не удивительно: одет он явно не по погоде. Запахнутая черная куртка, светлые трико и сапоги. Под ногами – огромная черная сумка. Видимо, старичок подсел на одной из остановок. И я не заметила его, когда засыпала.

– Да что уж, – чуть улыбнулся он. – Главное, станцию свою не пропусти.

Я кивнула и отстранилась, прислонившись к стеклу виском. Через какое-то время он поинтересовался:

– Куда едешь-то?

– На старый участок, – ответила я неопределенно и прибавила: – Раньше там жили мои старики, а теперь он пустует. Давно думаю продать, только все руки не доходят. А тут как раз позвонили... Хотят купить.

О том, что за отношения у меня были с этим участком и покупательницей, я решила не упоминать. Старик все покачивал головой, щурясь и наклоняя ко мне большое ухо.

– Да я про станцию, – ответил он, дослушав мой монолог. – Вдруг опять уснешь, так я разбужу.

Я смутилась и назвала свою станцию.

– И я туда же! – оживился он и спросил: – А что это тут у тебя?

Вначале я подумала, он спрашивает про книгу. Показала обложку. Но пассажир разглядывал не ее, а красное пятно на моем запястье. Смутившись сильнее, я раскатала рукав рубашки, пряча руку. Странный старикашка, вновь подумала я.

– Не заметила как обожглась, – сказала я, чувствуя себя странно и неуютно под изучающим взглядом незнакомца. – Опрокинула чай, с кем не бывает. 

Он продолжал тяжело и выжидающе молчать, и я нехотя выдавила из себя подробности: засыпая под кино вчера вечером, случайно выпустила кружку из рук, пролив кипяток на живот. Очнувшись, удивилась мокрому пятну на футболке и огромному ожогу под ней. 

– К врачу ходила?

– Я и сама врач и регулярно обследуюсь, – заверила я, сама не зная, зачем отчитываюсь. – Я здорова. Только почему-то перестала вдруг чувствовать.

3

Какое-то время мы ехали молча. Я почти забыла любопытного старичка и прокручивала в голове детали телефонного разговора. Надеялась быстро и вслепую развязаться с куплей-продажей, сведя к минимуму неловкое общение. Передать документы, получить деньги и тут же уехать.

Взглянуть в лицо, в глаза моему стыду даже столько лет спустя казалось невыносимым. И все же интересно: чем Тая занимается, как выглядит… Я почти не корила себя за этот интерес. Все-таки первая любовь дважды не случается.

Вдруг старик хлопнул меня по колену, мигом вернув в настоящий момент. Лицо его сияло от удовольствия:

– Так заходи к нам, мигом взбодришься!

– К вам?..

Он нагнулся к сумке, покопошился там. А потом вдруг достал и помахал в воздухе кнутом, демонстрируя мне с гордым видом. Я неловко огляделась по сторонам. В почти пустом вагоне никто и бровью не повел, словно свистеть вот так кнутом – самое обычное дело. Каждый был занят собой, слушая музыку, дремля или глядя в окно.

Меня же передернуло от одного воспоминания о кнуте. Убрав все прочие мысли в сторону, я решила, что старик – конюх или жокей. В деревне, помню, была одна общая конюшня.

– Не сочтите за грубость, но к верховой езде я весьма прохладно.

– А, – понимающе закивал он. – Так бы и сказала. Боишься?

– Нет, – отрезала я, но мужчина уже не слушал.

– А дочка у меня обожает… – протянул он. – Целыми днями скачет, за уши не оттянешь. Кроме лошадей ничего нет на уме. 

– Надо же, – удивилась я. – У меня тоже такая подруга. Была. Мечтала открыть конный клуб. 

– Я и говорил ей, – продолжил мужчина, видимо, меня не слушая. – Не женское это дело. Лошади ведь такие: сильные, страстные. Любят твердую руку. Чуют, если их боишься. Мигом сбросят, стоит задуматься и потерять контроль.

Я промолчала, и он принял это как приглашение говорить дальше.

– Сегодня вот нового жеребца обкатывает. Переживаю… Молодой, бешеный как черт. 

Заговорив на любимую тему, старик все болтал и болтал, с жаром и безостановочно. Я не видела смысла перебивать. Только кивала, а сама все глубже погружалась в мучительное и сладкое воспоминание нашего последнего лета.

– Приехали! – вдруг воскликнул мой собеседник и подскочил, как только электричка стала сбавлять ход. – Обещай, что заскочишь. Будем ждать.

4

Воздух в деревне совсем другой: он словно звенит чистотой и ласкает прохладой. Поезд ушел, вернув сонную тишину. Со стариком мы расстались тут же на платформе. Он пошел к дочке на конюшню, а я осталась ждать. Тая обещала встретить на станции. 

Прошло полчаса, а она так и не появилась. Я позвонила, но трубку никто не взял. Наши дома находились по соседству. Вот уже наступал вечер, а ночевать я тут не собиралась. Посидев еще немного, я решила пройти эти несколько километров пешком. Может быть, Тая просто перепутала время.

Я шла по сухой проселочной дороге и любовалась на мир, который, казалось, напрочь стерся из памяти. А теперь оживал вновь. Природа вокруг осталась той же: березовые леса и заросшие пшеничными колосьями поля. Мы с Таей облазали здесь каждый лесок и стоптали каждую травинку. Это был наш с ней мир. Один на двоих.

Будучи школьницей, я приезжала сюда на все лето. Деревенская жизнь кипела. Кругом стояли теплицы, рос бесконечный картофель. Тут и там кверху задом торчали старухи. А вечерами вился дымок мангалов, слышались разговоры и смех. 

Но с уходом одного поколения все опустело, словно прошло сто лет. Редкие домики стояли теперь ветхими, слепыми и заброшенными. Один из них был мой. 

– Вот и он… – вздохнула я, добравшись.

Стоящий по соседству, домик Таи превратился в крепкий каменный особнячок, так что мой на контрасте казался совсем разваленным, запущенным и неказистым.

Постояв немного снаружи, я вошла внутрь через скрипящую покосившуюся калитку. Получив в наследство деревянную избушку и огромный участок земли, я понятия не имела, как с этим быть. До последнего откладывала решение, придумывала дела и предлоги. Настолько боялась ехать сюда и переживать воспоминания снова.

Теперь избушка обветшала настолько, что в ней нельзя и переночевать. Заглянув внутрь, я не увидела ничего, кроме плесени. Время сделало свое дело, дом сгнил. 

Зато малинник цвел на ура. Пройдя за дом, я поразилась, насколько он одичал и разросся. Как и прежде, его кусты росли между моим участком и ее, образуя своего рода кольцо с шипами, обнимающими сетчатый забор между нашими участками. Внутри этого кольца мы и встречались. 

С трудом продравшись через кусты, я вошла в заросли. Крупные ягоды висели гроздьями и падали от касаний. Сетчатый забор в этом месте все также оставался порван. Через эту дырку мы перебирались друг к дружке ночами, когда взрослые запирали ворота.

Присев на корточки, ватными пальцами я провела по земле и закрыла глаза. И тут же пугающие воспоминания хлынули потоком, точно плотину прорвало. 

5

Мне десять, а Тая постарше. У нее уже первые месячные. В городе она гуляет с мальчишками. Она учит меня целоваться, пока никто не видит. В бане, когда нас оставляют одних. На чердаке, где я сплю. В этом малиннике.

Тая знает много такого, о чем никогда не рассказывают взрослые. Подложив кулак, она велит ложиться на него животом. И опускает ниже, командуя: «Поерзай, вот так!» Я послушно извиваюсь, не понимая, в чем суть такой игры. Но постепенно до меня доходит, и я прошу ее повторить. То же самое мы проделываем с подушкой. А потом она предлагает поиграть в наездницу.

Это – ее любимая игра. И мне она нравится с каждым разом все больше. По очереди мы садимся друг на дружку верхом – конечно, предварительно убедившись, что поблизости нет взрослых – и катаем друг друга, схватив за волосы. Мне нравится катать ее, есть в этом что-то невыразимо многообещающее. 

Малинник – место, где фантазия Таи прорывается по полной. Мне же тоскливо и горько ходить туда. Я чувствую в груди что-то болезненное. Словно не смогу вернуться в город осенью, прилежно сидеть за партой. Быть прежней. Словно потеряюсь без Таи, если нас разлучат. 

Так и случилось, когда ее отец нагрянул на нас, обеими руками и с тяжелым шорохом раздвинув кусты. В руках он сжимал кнут. Чумазые и напуганные, мы замерли на земле. Еще недавно наше дыхание сливалось в один тяжелый поток. А теперь как один комочек колотились о ребра перепуганные сердца.

От отца Таи мне достался только тяжелый взгляд из-под густых бровей. Зато с чердака своей избушки я слышала, как у себя в ту ночь кричала Тая. 

6

Тот же шорох вывел меня из транса воспоминаний. Я подняла голову. Это был старик из электрички. И тут только в его фигуре и взгляде я узнала отца Таи. Как и в тот далекий вечер, он застал меня прикованной к земле. Только теперь я испытала не стыд, а гнев на него. 

– Что вы делаете на моем участке? – строго спросила я.

– А ты чего тут хнычешь? – ответил он вопросом на вопрос. – Тая с лошади свалилась, побежали!

Продравшись через кусты и оцарапав руки и щеки, через минуту я уже бежала за ним, а вскоре и перегнала. «Тая упала? Откуда он знал, что я здесь? Почему не позвал на помощь кого-то в конюшне? Как в моем сонном оцепенении я не узнала его сразу, не оказалась там раньше?» – из шквала мелькающих вопросов больше всего я боялась узнать ответ на один: «Чего моя ошибка могла теперь стоить Тае?»

Через несколько минут я добралась до ограждённого забором пастбища. От бега в боку у меня кололо. Дыхание сбилось, я по-прежнему не чувствовала рук и ног. На коричневатой от закатных лучей траве резвился черный жеребец. Неподалеку на земле лежала фигурка. Забыв все на свете, я махом перепрыгнула забор и рванула к ней. 

С годами многое меняется. Грубеет кожа, набирается вес. Черты лица и тела обретают устойчивую форму. Но кое-что остается прежним, невинным и нетронутым. Склонившись над Таей, я видела все те же огромные зеленые глаза. Те же крупные губы и густые брови. Открытый лоб, в эту минуту оцарапанный и в крови. 

– Ты пропустила все самое интересное, – рассмеялась она и зашипела от боли, когда я аккуратно сняла с нее помятый шлем. 

– Чувствуешь что-нибудь? – спросила я то ли ее, то ли саму себя.

– Эйфорию, – снова рассмеялась она. 

– Мне надо убедиться, что обошлось без переломов. Можешь снять куртку? Давай помогу. 

Под курткой Тая пахла землей, травой и спелой малиной. Она пахла собой. Я испытала то же невыносимое волнение, ту же влажную тоску, что и много лет назад.

На спине и руках у нее краснели и синели старые и свежие отеки от ушибов. В остальном же она оказалась на удивление в порядке. Чего нельзя было сказать обо мне. Постепенно в онемевшие пальцы приливала кровь, и вот уже в каждом прикосновении я ощущала их безумную пульсацию.

– Осмотр окончен? – усмехнулась Тая, поднимаясь с земли. К моему ужасу она заковыляла к жеребцу, носящемуся по пастбищу. – Смотри, какой энергичный!

Тая громко свистнула, и жеребец полетел на нее, развевая гривой. 

– Тебе нужен покой, – прикрикнула я. – Оставь его!

– Да? А кто же отведет в стойло этого красавчика? – спросила она, не оборачиваясь и прихрамывая. 

– Разве твой папа не… – машинально я оглянулась. Но его нигде не было, и я решила, что он просто отстал.

– Папы недавно не стало.

Сказав это, Тая не обернулась. Я пошла за ней, стараясь снова не потерять почву под ногами. Наконец, Тая подхватила жеребца и погладила ему морду. 

– Вот так. Ш-ш-ш… Вот так, – успокаивала она. И обратившись ко мне, прибавила: – Если честно, иногда кажется, что папа все еще бродит неподалеку.

– Это уж точно, – буркнула я и поежилась.

7

Отведя жеребца в стоило, мы пошли к ее дому. Я поддерживала Таю под руку, хотя она явно в этом не нуждалась. По ее словам, обкатывая новых лошадей, Тая падала «тысячу раз» и научилась неплохо приземляться. 

– Представь себе такую картину, – с энтузиазмом рассказывала она. – Несется горячим корпусом вперед, не зная своей силы. Я глотаю ветер и сжимаю бедра покрепче. Мне кажется, я на спине у моей смерти. А потом он раз – и на дыбы!

– А ты? 

– А я в своих мыслях… Что ты вот-вот приедешь, надо поскорее закончить обкатку и ехать встречать. Тут-то я и забылась. Кстати, как ты меня нашла?

Я не сразу ответила, не зная, стоило ли говорить ей про старика с кнутом, в существовании которого я сомневалась с самого начала. 

– Где же еще тебя искать? Тебе всегда нравилось играть в наездницу, – пошутила я и тут же ощутила горячую волну внутри. Но ее, кажется, мои слова ничуть не смутили.

– Ага. Жаль, ты больше не приезжала. Других таких подруг у меня не было.

Я снова замолчала: слишком неловко было признаться, что за столько лет я так и не завела других значимых отношений. Наверное, слишком стыдилась или боялась, что также как с Таей уже не будет ни с кем и никогда.

8

Когда мы дошли до ворот ее дома, небо совсем стемнело. На тяжелом синем полотне взошла красноватая луна. Тая вздохнула, копошась в кармане брюк. 

– Конечно, тащиться домой после таких падений – то еще удовольствие... Поэтому и хочу построить на твоем участке конюшню. Ты ведь не против?

Лишь в этот момент я вспомнила, зачем она меня позвала. Достала из рюкзака документы и сунула ей. 

– Не против. Только оставь малинник, – почти шепотом сказала я и покраснела. – Если получится. 

Тая нахмурилась, придерживая дверь ворот. 

– Во-первых, последняя электричка уже ушла. Во-вторых, ты не можешь так просто уехать. В-третьих… – она приблизила свое лицо вплотную к моему. – Чего ты такая красная? Ты что, стыдишься?

Я замерла, вспоминая, как с утра в поезде обозначила для себя это чувство: «Стыд – острое желание исчезнуть». А может, он – всего лишь дверца на пути к острому желанию? Желанию близости, желанию быть видимой и осязаемой, желанию быть. Если бы я только могла хотя бы секунду не оглядываться и не бояться. Забыть кнут в руках ее отца и ее крики. Тая словно прочитала мои мысли.

– Посмотри, – она кивнула на пустые участки. – Этот мир вымер. Кто нас осудит?

– Я рук своих не чувствую, – чуть слышно призналась я.

Она вкрадчиво по-лисьи улыбнулась – как всегда, когда задумывала для нас новую игру на сближение. Все та же девчонка, мелькнуло у меня в голове. Тая взяла меня за обожженное запястье, собрала губы в трубочку и подула очень нежно: прохладная струйка воздуха скользнула по коже как мягкий бальзам.

– А так?

И правда, теперь я чувствовала себя целиком. Разглядывая любимое лицо в темноте, я наконец ощутила, что так долго пряталось за старой дверцей стыда. Толкнув ворота, я пропустила Таю и следом вошла за ней.