В канун Нового года

Он швырнул в дверной проём тарелку — первое, что попалось под руку. Глиняный диск с грохотом разбился в сантиметре от её лица, осыпав пол дождём острых осколков. Весь ламинат тонул в жутких режущих частицах разбитой вдребезги посуды.

— Урод! — её голос сорвался на крик. Глаза, наполненные до краёв слезами, с ненавистью впились в него. — Ты просто придурок!

Ее пальцы судорожно сжались в кулаки. Она оглянулась: необходимо было тоже что-нибудь кинуть в ответ, так, чтобы не промахнуться, попасть ровно в голову, чтобы по каштановым волосам растеклась кровь, а в карих глазах вспыхнули раскалённые звёзды.

— Я урод?! — наигранное удивление вдруг завладело его лицом. — Это я-то урод? — он тоже поискал глазами, что бы могло прилететь в эту особу. Что-то такое, что сбило бы её с ног и заставило почувствовать ту же всепоглощающую, оглушающую боль, которую она причинила ему.

На краю светло-жёлтой столешницы стоял нетронутый бокал. Он уцелел лишь потому, что наполнен до краёв тёмным, почти чёрным вином — тем самым, что они пили, и чей вкус она так и не успела распробовать…

С чего всё началось? Когда в нём проснулась эта ярость — слепая, всесокрушающая, с желанием крушить всё вокруг, бить её, посуду и себя самого? Он почувствовал, как что-то огромное и большое затрепетало в глубине живота. Та самая бабочка. Та, что появилась с расцветом их любви и мирно спала в своём коконе. Теперь она рвалась наружу, в светлую реальность, ослепляя его изнутри своим ядовитым сиянием. Она светилась в нём, лишний раз вещая о своём присутствии: "Ну же, покажи меня, — кричала она, — пора действовать, она не заслужила того, что мы ей подарили!"

Годами он пытался угомонить её навязчивую страсть, подчинить боль, задавить в себе эту манию вселять страх. Если на работе он мог смело не скрывать свой характер, то рядом с ней эта тяга притуплялась. Он осознанно не давал ей появиться.

Так с чего всё началось?

Душный вечер, за окном медленно падал новорождённый снег и сливался с грязью асфальта, вмиг превращаясь в воду. Зима в этом году не обещала быть сказочной и красивой, может потому что её уже не так сильно ждали, а может Бог решил наказать людей за их большие грехи в этом году и оставить им холод.

Он мягко прижимал её к себе, уткнувшись лицом в светлые пушистые волосы. Привычный запах её шампуня и духов приводил мысли в порядок, действуя как лучшее успокоительное. На экране же разворачивался странный триллер про маньяка, выбранный наугад — первый же, что высветился в поиске. Сюжет был вычурным, а главный герой — «человеком-скорпионом», вёл пляжный образ жизни среди человекоподобных тварей. Где-то он слышал, что скорпион — символ смерти или убийства, и был готов поспорить, что скоро этот «герой» кого-нибудь отравит…

Она оперлась на его плечо, поглощая закуску — галеты из овощей и маленькие бутерброды с красной икрой — к празднику они могли позволить себе такую роскошь. Периодически отрываясь от телевизора, она заглядывала в телефон, улыбалась экрану. В их отношениях они всегда доверяли друг другу, но не проверяли верность, ведь не было на то причин.

— С кем переписываешься? — спросил он спокойно, подхватывая с тарелки последнюю тарталетку. Их дом был красиво украшен к празднику.

Она подмигнула ему и, приблизившись, прошептала на ухо:

— С любовником, — её голос тоже звучал по-детски наивно и спокойно, словно она не врала.

Он изобразил фальшивое удивление, подняв брови и чуть приоткрыв рот.

— Шучу, — коротко успокоила его она и поцеловала. — Что бы ты сделал, если бы это был любовник?

— Убил бы тебя, — серьёзно ответил он.

В комнате неожиданно похолодало, словно он открыл форточку, и свежий воздух покружил по помещению. С лица пропало привычное ласковое выражение, и что-то новое открылось ему в ней тогда. Был ли это страх, ужас или что-то ещё, он не понимал. Ему казалось, что он знает о своей возлюбленной абсолютно всё. Но это новое, внезапно проснувшееся в ней выражение пошатнуло его уверенность.

— Дай мне телефон, — попросил он сухо и даже немного грубо.

— Зачем? — она автоматически отшатнулась назад и вопросительно захлопала глазами. Он заметил, как она сжала предмет его интереса в руке, и на мгновение в голове всплыли скверные мысли.

Тогда что-то внутри щёлкнуло, и весь его сюжет в сознании сложился… Он у неё не один. Постоянные «встречи с подругами», имена которых он слышал впервые. Хихиканье из-за закрытой двери ванной. Тайные, приглушённые разговоры по телефону, обрывающиеся при его появлении. Он словно всё это время ходил в розовых очках, которые не украшали, а искажали реальность. Розовая, опьяняющая любовь, так внезапно овладевшая им, с той же стремительностью сорвала его с главной роли в её жизни. И именно она его и ослепила.

— Ты изменяешь мне, — слова были не его, но вылетели из его уст. Он не верил своим глазам. Или не хотел верить, уловив едва заметный её кивок.

Бокал летит в дверной проём и, снова не задевая цель, вино скатывается по стене. Она с криком и матом выбегает из комнаты.

— Да кричи, сколько влезет, — кидает он ей вслед. Прерывистое дыхание, как после активной тренировки, и частое сердцебиение заставляют его остановиться и отдышаться.

Но не успел он прийти в себя, как из соседней комнаты доносится до боли знакомый, когда-то любимый голос:

— Помни, что врач рекомендовал тебе не перетруждаться… — язвительно говорит она и добавляет: — А то уже старый совсем, словишь инфаркт.

Гнев закипел в висках. Чувствуя себя раскалённым утюгом, оставленным без присмотра, он берёт нож. Нож, подаренный ею на их первый совместный Новый год. Он медленно вступил на порог гостиной:

— Помнишь?

Он видит перед собой совсем не напуганную жертву, а изысканную миниатюрную девушку, чем-то отдалённо напоминающую фарфоровую куколку, сотканную мастером из того, что лежало у него на чердаке… из винтажных вещей, украшений, одежды, безделушек. Её создатель, без сомнения, обладал вкусом — тем особым, что чётко различает, какая безделушка принесёт в копилку больше монет. Творец бледной, но не испуганной девушки, вероятно, стал одним из самых богатых людей в мире, удачно сбыв ему, простому рабочему, свой прелестный товар. Создателю бесполезно было спрашивать, откуда у столь простого рабочего — его покупателя, есть столько ресурсов, чтобы мочь себе позволить ювелирную работу высшего класса.

«Её ведь надо обеспечивать, — предупреждал создатель. — Хватит ли у вас сил и времени на сохранение этого чуда?» Творцу не следовало даже задаваться этим вопросом, ведь поиск ответа неизбежно лег бы на его плечи.

Случались дни, когда он просыпался с ней в одной постели и невольно задавался вопросом: «А есть ли она на самом деле?» Существует ли она — его идеал — в серой и непроглядной реальности? Или она — маленькая, бледная, с пучком на голове, сделанным с первой попытки и выглядящим так неуклюже, что хотелось умилиться, была всего лишь расстройством его воображения? Эти блондинистые волосы, пахнущие малиновым шампунем, эти длинные ногти, эта нежная улыбка, от которой в руках таяла дрожь, а сердце — такое сильное и одновременно беззащитное — замирало в трепете… Всё, что он видел сейчас перед собой — даже слегка покрасневшие глаза и одинокую золотую серёжку в ухе, — он до бесконечности любил.

«Может, я выдумал тебя, чтобы скрасить скуку проживаемых дней? Работа, дом, спортзал, дом, работа…» — внутри всё стихло. Шум ярости, гул обиды — всё это отступило, уступив место тишине, в которой одно за другим падали когда-то произносимые им слова. И пусть на дворе тогда стояла ночь, освещаемая единственной звездой на чёрном небе, и пусть их обоих, после двух бутылок вина, давно клонило в сон, они никак не могли наговориться. Разве можно закрыть глаза и провалиться в сон, зная, что рядом с тобой лежит твоя бесконечная любовь? А как утолить адреналин, что подскакивает при мимолетном соприкосновении? Как можно заснуть, если знаешь, что сон не принесёт ничего больше, чем разочарование от потери времени, которое можно было бы потратить в компании с любимой?

Глаза ее были и по-прежнему остаются олицетворением космоса. Лишь с тем отличием, что раньше в них обитали заблудшие планеты и космические корабли, сейчас же глаза её превратились в черноту, стали единственным темным местом во всем её божественном образе.

«Правда?» — она улыбалась. Чистые до белизны зубы он считал признаком нечисти. Но ей они, несомненно, шли, дополняя чистый и девственный образ. К ней, беззащитной маленькой девочке, не притронулся ни один художник. Она была создана фарфоровой, светлой куколкой из хрупкого материала и так и осталась ослепительно белой.

«Да, по-моему, в этом есть доля истины. В том, что я тебя выдумал, — он предпочитал смотреть на неё боковым зрением, создавая видимость, что якобы разглядывает потолок, но на самом деле, при тусклом свете свечей, он видел всё: каждую улыбку, каждый жест и её поворот. Он слышал и впитывал в себя её вздохи и ахи, удивление и всплески бурных эмоций на её круглом личике. — Я ведь и правда создал тебя в своём воображении.»

И удивление, иногда принимающее на её лице фальшивое выражение, было самым прекрасным, что он когда-либо видел в ней. Удивление на её лице он читал ещё до того, как появлялись указывающие на то признаки: тёмные глаза расширялись, пухлые губы, время от времени измазанные гигиенической помадой, замирали в открытом положении, брови заметно приподнимались, и можно было почувствовать, как бьётся её сердце в грудной клетке, как мощно оно желает узнать продолжение, чтобы потом вновь обрести покой. Изумление в ней он любил больше её красоты, безупречных манер и изысканных познаний в моде.

"Как это? — знакомые признаки проявились в её выражении, и стоило увидеть их, как губы сами по себе, словно по инстинкту, растягивались в улыбке. Он ненавидел свои ямочки, она же наоборот, продаваясь собственной натуре, хвалила их и обожала.

«Вообще-то не только вы, девочки, мечтаете в детстве о прекрасных принцах», — он подмигнул ей, и она захохотала. Такой смех он видел лишь в кино и слышал в своих самых сокровенных мечтах. И вот, услышав его от неё, он с изумлением и радостью осознал: эта девушка даже смеётся именно так, как он всегда представлял.

«Вы, мальчики, — это слово она всегда произносила с ноткой кокетливости в голосе, с ноткой презрения, закусывая нижнюю губу. Коверканье этого слова стало её привычкой, — тоже мечтаете о принцах в детстве?»

Он краснел от изощрённости её слов, а потом вместе с ней смеялся. Можно было смело сказать — она для него идеальна. Высшая награда. Ничто не приносило такого удовольствия, как видеть её по утрам: полусонную, с нелепыми кудрями, в светло-розовой пижамной маечке на тонких бретелях. Он наблюдал, как её ресницы, слипшиеся от сна, трепещут, прежде чем открыться миру. Как одна бретелька всегда соскальзывает с плеча, обнажая хрупкую ключицу. Пальцы её, расслабленные и тёплые, лежали на краю подушки — и ему страстно хотелось прикоснуться к ним губами, но ещё больше хотелось просто смотреть, дышать одним воздухом, слушать её ровное, чуть сбивчивое дыхание.

Его идеал, его образ, выдуманный в детстве, его любовь… перед которой он сейчас держал хорошо заточенный нож.

Дрожащие губы, сузившиеся плечи — он буквально впитывал в свою плоть её страх, нервные, прячущиеся движения. Он чувствовал её боязнь перед смертью. Но даже зажатая поза не могла скрыть всего, что творилось в её глазах — уверенность, злость и долго обитающая там злоба. Он откровенно знал: не будь у него преимущества — ножа в сжатой руке, она была бы способна испепелить его взглядом, прожечь глазами, не оставив ничего, кроме праха. Он видел в ней бьющееся наружу желание разорвать его на мелкие кусочки, исцарапать ему лицо… превратить принца в скверное чудовище.

— Помню, — слово со вздохом вырвалось из её уст.

Как она желала скрыться и убежать, спрятаться от него, такого ужасного и беспощадного, кем он себя не считал. Как она хотела скрыться от монстра внутри него. Теперь он осознал, откуда берутся чудовища, пожирающие трепет в чужих глазах и корчащиеся от этого ужаса лица. Он наконец увидел подлинного архитектора своей уродливой трансформации.

Она.

— А ещё я помню, как ты спасся в тот день…

Ему казалось, она произнесла предложение в своих мыслях, но почему он тогда так отчётливо слышал её нежный голос?