В ЗЕМЛЮ УШЕДШИЕ

Предисловие переводчика.

Этот дневник, написанный изначально на немецком языке, был обнаружен в архивах одного из провинциальных краеведческих музеев Свердловской области. Не спрашивайте, как я туда попал и чего мне стоило его раздобыть, не являясь ни музейным работником, ни историком. Ладно, признаюсь, я его украл, но судя по тому, что за все прошедшие годы им никто ни разу не заинтересовался, вряд ли это станет большой потерей для владельцев. Сохранился он на удивление хорошо для документа, которому почти сто восемьдесят лет, однако некоторые фрагменты всё равно были утрачены. Автор дневника, некий Карл Альтмайер, был одним из немецких горных специалистов, работавших в то время на Урале. Публикую вольный перевод уцелевших отрывков и очень надеюсь, что этот текст — не более чем художественный вымысел плохо разбирающегося в наших реалиях иностранца с богатой фантазией, потому что в противном случае пришлось бы предположить существование весьма пугающих вещей. Особенно учитывая, что они могут быть прямо у нас под ногами.

Дневник Карла Альтмайера

18 мая 1846 г.

Сегодня прошёл ровно год с тех пор, как я прибыл в Екатеринбург. Отмечая это событие в одиночестве за бокалом великолепного рейнского Штайнбергера, живо вызвавшего во мне ностальгические чувства о покинутой родине, я принял решение вернуться к сочинению путевых заметок, что начал вести ещё по выезде из Вестфалии, но к своему стыду совсем забросил в последнее время, погрузившись в рутину. Работы поначалу и в самом деле было очень много, но сейчас я уже в достаточной степени привёл все дела в порядок, чтобы иметь возможность выделить свободные часы для ведения не только научных и бюрократических, но и личных записей. Кто знает, может быть, вернувшись домой, я напишу целую книгу о своём путешествии по мрачной, холодной и неприветливой, но полной удивительных вещей России, такой непонятной и в то же время чем-то неуловимо похожей на мои родные германские земли.

Я уже неплохо говорю по-русски, и здесь тоже довольно многие владеют немецкой речью, благо мои земляки начали селиться в этих краях ещё в начале прошлого столетия. У русских давно и активно развивается горная промышленность, но своих людей с нужным образованием им по-прежнему не хватает, поэтому они охотно берут на работу иноземцев и платят хорошие деньги. Мой наниматель, имени которого я упоминать не буду и назову просто герром Д., поскольку он очень богатый и влиятельный человек, имеющий, по слухам, связи с самим императором Николаем, назначил мне такое жалованье, что за несколько лет здесь я заработаю достаточно, чтобы безбедно жить до глубокой старости и спокойно заниматься собственными исследованиями, не беспокоясь о том, что завтра будет нечем платить за крышу над головой. Если, конечно, не позволять себе излишеств, но это мне не грозит, поскольку я, как истинный учёный, всегда был аскетичен в быту.

Впрочем, во время моего пребывания здесь об аскезе речи не идёт — герр Д. предоставил в моё полное распоряжение двухэтажный особняк с прислугой, показавшийся настоящим дворцом в сравнении с той каморкой, в которой мне приходилось ютиться в Дюссельдорфе. В нём я и живу, и работаю — вопреки ожиданиям, выезжать куда-либо приходится достаточно редко, в основном я просто изучаю образцы горных пород и составляю описи, не выходя из своего кабинета. Необходимость лично ехать к местам добычи руд, до которых порой нужно трястись в повозке добрых полтора десятка немецких миль или сотню здешних вёрст, а затем вместе с рабочими спускаться в тёмные душные штольни до сих пор возникала лишь несколько раз, к тому же это были действительно особые случаи, заслуживающие пристального внимания — по пустякам меня не беспокоят. В целом же ко мне здесь относятся как к важному начальству и называют барином, несмотря на то, что я не благородного сословия и по сути такой же наёмный служащий, как какой-нибудь мелкий чиновник в заводской управе. Поначалу я чувствовал себя довольно неловко из-за этого, но со временем привык, тем более что ответственности на мне лежит действительно немало и одна ошибка в моих расчётах может привести к огромным убыткам.

Сам город невелик, но стремительно разрастается и богатеет за счёт горного дела и металлургии. Он находится в военном управлении и в нём действуют суровые, едва ли не казарменные порядки, провинившихся публично порют и вешают на площади, повсюду солдаты, хотя никаких боевых столкновений в этих местах не было уже больше полувека и все окрестные народы давно являются подданными российской короны. Однако несмотря на это, люди здесь не бедствуют — даже крестьяне из близлежащих деревень ходят в кожаных сапогах, а не в той ужасной обуви из древесной коры, что носят в нищих губерниях центральной России, через которые мне доводилось проезжать по пути. Большинство жителей следует православному вероучению, но есть и магометане, и католики, и мои единоверцы-лютеране, а где-то в лесах на северо-востоке до сих пор ещё обитают дикари-язычники, которых зовут вогулами. Есть ещё так называемые раскольники или староверы — о них говорят неохотно, словно опасаясь чего-то, власти их тоже недолюбливают и даже преследуют, но в то же время ходят слухи, что самые богатые купеческие семейства — выходцы из их кругов, из таинственного села Шарта́ш, расположившегося на берегах одноимённого озера, где по словам одного офицера из здешнего гарнизона, с которым мне как-то доводилось иметь разговор, живут сплошь еретики и колдуны, исповедующие «незнамо какую шарташскую веру» (примечание переводчика: эта фраза была написана по-русски). В колдунов я не верю, но и того офицера, впрочем, тоже не виню — что поделать, людям свойственно бояться неизвестного.

Что ж, на этом сегодня, пожалуй, закончу, потому что вино уже ударило в голову и меня клонит в сон, а завтра предстоит ещё много дел. В будущем постараюсь делать записи чаще.

24 мая 1846 г.

Сегодня приезжал Савва Терентьев, екатеринбуржский купец, с которым мы приятельствуем вот уже несколько месяцев, сошедшись на почве общего интереса к древней истории. При знакомстве меня представили ему как минеролога, и мы поначалу лишь обменялись парой любезностей в рамках обыкновенной светской беседы, но узнав, что я обучался в университете в Баден-Вюртемберге и имею также историческое и археологическое образование, герр Терентьев проявил живейшее любопытство — как оказалось, он тоже чрезвычайно увлечён этими науками. С тех пор мы провели немало вечеров у камина то в моём, то в его доме, обсуждая причины поражения Карфагена в войне с Римом, сочинения Платона о мифической Атлантиде или мрачную египетскую Книгу Мёртвых, с переводом которой за авторством Карла Рихарда Лепсиуса я имел возможность ознакомиться перед самым моим отбытием в Россию. Савва свободно говорит по-немецки, является прекрасным собеседником, и единственное, что меня несколько печалит — это то, что он не разделяет моей любви к хорошим германским и французским винам, да и вообще совершенно не пьёт хмельных напитков, предпочитая местный чай с какими-то травами, отвратительными и горькими на мой вкус. Это удивительно для русского, но как говорится, каждому своё.

Вообще для человека, который зарабатывает на жизнь торговлей железом и пушниной, притом зарабатывает весьма успешно, он необычайно эрудирован в тех вещах, которые, казалось бы, не имеют ни малейшего отношения к его деятельности. Кроме того, он обладает обширной библиотекой на нескольких языках, включающей в себя в том числе и очень редкие даже в Европе издания — например, в коллекции Саввы есть экземпляр «Невыразимых Культов» профессора фон Юнцта, знаменитого исследователя первобытных религий, на лекции которого в Дюссельдорфе мне довелось побывать незадолго до его трагической гибели. Я сделал себе заметку когда-нибудь попросить у нового приятеля эту книгу, чтобы сделать с неё копию — тот мизерный тираж, которым она была напечатана, буквально сразу разошёлся по рукам многочисленных любителей тайных наук и раздобыть оригинал теперь уже вряд ли представляется возможным.

В сегодняшней беседе я посетовал Савве на то, что моя нынешняя работа над оценкой уральских руд на предмет выгодности их добычи оставляет слишком мало свободного времени для удовлетворения моей страсти к древностям, а также на то, что здесь, в этом глухом краю лесов, болот и каменоломен, археологу изучать совершенно нечего — разве что искать следы примитивных стоянок дикарей, где вряд ли обнаружится что-то интереснее кремневых наконечников стрел и грубых наскальных каракулей. Мой товарищ в ответ усмехнулся, прихлёбывая своё терпко пахнущее чайное варево, приготовлению которого уже успел обучить кухарку, и заявил, что история этих земель на самом деле куда глубже и старее, чем принято считать в учёных кругах. Он сказал, что в окрестностях реки Исеть, на которой построен Екатеринбург, и соседнего Шарташского озера, что среди здешних башкир до сих пор считается проклятым и запретным для посещения, жили люди и стояли городища задолго до того, как в Египте были возведены первые пирамиды. Причём люди эти, по его словам, отнюдь не были полудикими охотниками в шкурах, недалеко ушедшими в своём развитии от зверей, которых добывали — им, якобы, была ведома и металлургия, и изящные искусства, и даже астрономия, в изучении которой они преуспели, несмотря на отсутствие наблюдательных приборов, и знали далёкие звёзды не хуже, чем свою родную тайгу.

Я закономерно усомнился в его словах, не подкреплённых никакими вещественным источниками и идущих вразрез со всей европейской исторической наукой. У нас даже разыгралась небольшая перепалка, не перешедшая, к счастью, в серьёзную ссору, но так или иначе моё неверие задело Савву. Он клятвенно пообещал предоставить доказательства, увидев которые, я переменю своё мнение и признаю его правоту. На этом мы распрощались, обыкновенно спокойный и невозмутимый купец был крайне возбуждён и упрекал меня в косности взглядов, коей я никак не могу за собой признать. Остаётся лишь надеяться, что сей неприятный эпизод не помешает нашей дальнейшей дружбе, поскольку больше ни с кем здесь, кроме него, близких отношений у меня не сложилось и я очень ценю этого человека.

31 мая 1846 г.

От Саввы нет вестей уже неделю, и я начинаю тревожиться, что приятель и в самом деле держит на меня обиду. Однако сейчас не до беспокойных измышлений — утром прибыл гонец от герра Рогачёва, начальника Думчатой шахты, с новыми образцами руд и минералов прямиком из штолен. Мне следует как можно скорее изучить их и написать отчёт для герра Д., потому что эта шахта очень важна для него и в последнее время только она одна и занимает умы большинства его служащих.

И то сказать, Думчатая действительно очень перспективна и имеет все шансы в будущем превзойти даже сам Гумёшевский рудник. Я не буду вдаваться в подробности относительно составов пород, но скажу, что когда герр Д. ознакомился с моими предыдущими исследованиями по ней, то отдал распоряжение вложить в её разработку втрое больше средств, чем планировалось ранее. Есть только одна проблема — то, что интересует моего нанимателя, залегает очень глубоко в толще горы, и добраться туда не так-то просто. Рабочие прорубили тоннели уже так далеко вниз, что мне становится не по себе при мысли о том, какие чудовищные массивы камня нависают над их головами. Сам я спускался туда лишь однажды и прошёл относительно небольшой участок, но и этого хватило, чтобы не только понять умом, но и буквально всем нутром почувствовать, насколько это циклопическое подземное сооружение превосходит все другие шахты, где мне доводилось бывать, а повидал я их немало, что здесь, что в Европе.

Передавая образцы, посланник рассказал мне в числе прочего и свежие новости из Думчатой. Западный тоннель ещё больше углубили, а в северо-восточном произошёл небольшой обвал — обошлось без погибших, но своды требуется укреплять, поэтому работы там временно прекращены. Кроме того, приключилась досадная неприятность с работниками-крепостными — двое из них впали в безумство и при выходе из штольни набросились на надзирателя. Судя по всему, они пребывали в состоянии глубокой истерии, потому как во время нападения выкрикивали бессвязные речи про некую горную хозяйку, которая якобы вышла прямо из скалы и велела им всем убираться. В итоге караульщик получил увечья, а бедолаг пришлось застрелить.

Я высказал предположение, что возможно, где-то в подземелье выделяются ядовитые газы, вдыхание которых и свело несчастных с ума. Если так, то это может создать существенные проблемы — необходимо выяснить, на каком участке работали погибшие, и провести там инспекцию. Скорее всего, герр Рогачёв и сам до этого додумался, но всё равно на всякий случай стоит упомянуть об этом в ближайшем отчёте, к работе над которым мне сейчас пора приступать.

4 июня 1846 г.

Савва наконец-то вновь нанёс мне визит, и я с облегчением удостоверился, что никаких разногласий между нами нет и случившаяся размолвка никак не повлияла на нашу дружбу. Однако купец не забыл об уговоре и представил моему вниманию поистине удивительные вещи. Оказалось, он платит крестьянам за то, чтобы они приносили ему необычные старинные предметы, если таковые им где-либо попадутся. В основном, конечно, неграмотные мужики притаскивают всякий бесполезных хлам или нарочно придумывают хитрые легенды о происхождении той или иной находки, чтобы продать её подороже — однажды, например, они пытались выдать ржавый обломок драгунской сабли за оружие самого Ермака. Но порой им попадается что-то по-настоящему любопытное, и часть своей коллекции именно таких редкостей Савва и привёз ко мне в дом.

В основном это были плоские бронзовые и медные фигурки величиной от двух до десяти дюймов — грубоватые, зачастую схематичные, но в то же время не лишённые определённого архаичного изящества. Методикой исполнения они напоминали золотые статуэтки скифов или наши германские украшения эпохи викингов, хотя и существенно отличались от них по стилю. Я вынужден был признать, что искусство древних уральских кузнецов и литейщиков оказалось куда выше ожидаемого уровня первобытных племён, и этим изделиям вполне могло бы найтись место в европейских музеях. Но вот те сюжеты, которые они изображали…

Искажённые непропорциональные силуэты полулюдей со звериными и птичьими головами, коих у них порой было сразу несколько, причём те не всегда находились на положенном месте, а могли вырастать, к примеру, из груди, или вторая голова росла прямо из первой. Жуткие гибриды, напоминающие одновременно медведей и гиппопотамов, если бы те имели рога как у буйволов, или же звероподобных ящеров с ногами и рыбьими плавниками, свернувшихся в кольцо и пожирающих собственные хвосты на манер греческого Уробороса. Наездники с бесстрастными жабьими личинами верхом на тех же ящерах, только теперь стоящих на четырёх конечностях и имеющих что-то наподобие слоновьих бивней. Сросшиеся близнецы с огромными гидроцефальными черепами и торчащими из грудной клетки рёбрами скелета. Много ещё ужасающих образов таили в себе эти фигуры, и чем дольше я в них всматривался, тем больше подмечал противоестественных деталей, словно бы тот давно умерший мастер забытой эпохи, что сотворил их, находился в тяжёлом лауданумовом бреду.

Разумеется, увидев перед собой свидетельства существования развитой культуры в таких местах, где, согласно единодушному мнению моих коллег-учёных, в древние времена бродили лишь волки да лисицы, я не мог не задуматься о том, кто являлся создателем этих вещей, когда жили эти люди, как они выглядели и на каком языке говорили. В ответ на обрушенный мною на Савву град вопросов приятель поведал мне легенду, исстари бытующую в здешних краях. Согласно ей, давным-давно, задолго до появления на Урале не только русских, но и всех других ныне здравствующих народностей, в этих землях жило некое племя, которое называли «чудью» или «ди́вьими людьми». Это был могучий народ, они владели искусством колдовства, могли становиться невидимыми, путешествовать по небу и под землёй, а ещё обладали несметным богатством, потому что им были ведомы все недра гор и скрывающееся в них золото. Но потом, когда пришли московиты и принесли с собой православную веру, эти дивьи люди убоялись креста и предпочли не вступать в противоборство с чужаками, а скрылись от них в глубинах гор — с помощью чародейства открыли в камне врата и после затворили их за собой, навеки уйдя во мрак подземелий, где обитают и сейчас. И только оставшиеся после них железки с чудны́ми личинами, которые время от времени находят среди скал, и по сей день напоминают о том, что когда-то это таинственное племя правило всеми окрестностями на сотни вёрст вокруг.

Всё это, конечно, звучит как красивая сказка, но ведь и в античных мифах повсюду волшебство и вмешательство олимпийских богов, а между тем мы знаем, что многие из них основаны на реальных исторических событиях — может быть, и здесь народная память сохранила таким образом крупицы знаний о далёком прошлом. Кто знает, какие открытия удалось бы сделать, снарядив сюда полноценную археологическую экспедицию!

На прощание Савва подарил мне один из своих наименее устрашающих экспонатов — бронзовую фигурку птицы, отдалённо напоминающую перевёрнутую германскую руну Альгиз. У неё широкая плоская голова с крючковатым клювом, тень от которого в неровном свете канделябров падает так, что кажется, будто существо улыбается зловещей глумливой ухмылкой. Ниже идут узкие опущенные крылья, изогнутые дугой, с выступающими то ли перьями, то ли когтями, потом столь же узкое вытянутое по вертикали тело и лопатообразный хвост с продольными насечками. Купец сказал, что эта птица вместе с несколькими другими похожими была найдена в окрестностях Шарташа, в месте, где груды огромных приплюснутых камней сложены друг на друга пирамидами, образуя очертания скальной крепости. Там, по его словам, у дивьих людей было святилище, где они молились своим нечестивым божествам и приносили им жертвы, а среди шарташских староверов до сих пор ходит поверье, что именно у этих скал язычники и ушли в землю много столетий назад.

Я запру фигурку в ящик своего стола подальше от любопытных глаз, чтобы среди суеверных слуг не поползли слухи, будто я чернокнижник или франкмасон. Того, что я немец, им и так уже достаточно, чтобы сочинять обо мне всяческие небылицы, так что не стоит давать этим русским дополнительную пищу для домыслов.

11 июня 1846 г.

Вот уже несколько ночей плохо сплю, просыпаюсь от каждого шороха. Мне думается, что виной всему моё богатое воображение и то впечатление, которое произвела на меня коллекция Саввы, потому что во сне мне постоянно видятся кошмары с участием образов, запечатлённых в его железных идолах. Меня преследуют рогатые человеколоси и трёхголовые великаны в остроконечных шапках, с неба на меня пикируют огромные коршуны и филины с медными клювами, когтями и почему-то эрегированными фаллосами величиною с хорошую булаву, а за ноги кусают склизкие чешуйчатые ящеры. И главная над ними — черноволосая женщина в платье цвета малахита и с золотой маской вместо лица, в утробе которой каким-то непостижимым образом сквозь одежду и плоть видно нерождённое дитя, а у того в утробе — ещё одно.

Перед сном я вынимаю из ящика подаренную мне птичью фигурку и подолгу рассматриваю её, осторожно касаясь кончиками пальцев шероховатых граней бронзового оперения. Она будто гипнотизирует меня, и несмотря на всю простоту и примитивность её облика, в ней есть что-то, что заставляет чувствовать какую-то мистическую дрожь, будто я больше не цивилизованный человек и выходец из передовых научных кругов Европы, а дикий туземец, в экзальтированном трепете взирающий на изображение своего племенного тотема, ожидая от него вознаграждения или кары. Подобные ощущения я испытывал разве только в египетском собрании короля Фридриха-Вильгельма в Монбижу́, глядя на жуткие мумии, извлечённые из-под сводов тысячелетних пирамид.

Пожалуй, сегодня пошлю приставленного ко мне в услужение крепостного Пахома за здешним доктором — хоть я и не уверен в качестве медицины в этом горном городе, но может быть, он даст мне хоть какие-то пилюли от инсомнии, потому что работы прибавляется, а в таком беспокойном состоянии я чрезвычайно тревожусь совершить промах в расчётах и подвести моего патрона. Гонец при своём предыдущем визите намекнул, что возможно, меня вскоре вновь вызовут лично проинспектировать Думчатую шахту, а это долгая дорога и не менее долгий спуск в тёмные подземные катакомбы, поминутно грозящие обрушением сводов или выходом опасных испарений, подобных тем, что недавно свели с ума злосчастных рудокопов, поэтому нужно быть в хорошей форме.

Часть 2