В ЗАЩИТУ МОНАРХИИ

Введение

Будучи, как вы и многие из вас, давним читателем статей и постов «Ѣзиковъва Ѣртаулу», решил написать сам статью в защиту монархии, как института, ибо знаю, что в нашем движении есть разные люди, в основном республиканских взглядов в спектре право-лево. Но сам я, хоть и позитивно отношусь к классическому республиканизму, как идее разделения властей, берущей своё начало ещё из античной мысли, но также понимаю и положительные стороны монархии, как института. Эта статья не ставит перед собой цель переубедить наших товарищей-республиканцев, но показать, что монархисты-авангардисты есть, а также пригласить к дискуссии по этому поводу.

Поскольку в рамках сложившейся государственной истории казаков в целом не сложилось устойчивой традиции монархии, в отличие от, можно сказать, большей части евразийского континента, — отношения с монархиями в прошлом, а также состояние модерна, где большая часть стран стремилась к построению республик, от авторитаристских до либерально-демократических, всё это даёт основания для скепсиса. Смотря на это, можно сказать, что скепсис большинства, не только казаков, вполне оправдан. Тем не менее, позвольте всё же привести аргументы в защиту монархического проекта будущей Казакии.

Монархическая мысль как традиция

Уже Аристотель в «Политике» различал шесть форм правления, деля их на правильные (заботящиеся об общем благе) и неправильные (заботящиеся о благе правящих): монархия могла выродиться в тиранию, аристократия в олигархию, а его полития в демократию охлократического типа. Ключевая мысль Аристотеля не в том, что монархия сама по себе лучше прочих форм, а в том, что любая чистая форма правления структурно нестабильна и стремится к вырождению, потому лучшая защита от этого вырождения есть смешение форм, а не отказ от одной из них в пользу другой.

Эту же интуицию на римском материале развил Полибий, а вслед за ним Цицерон, увидев в римской rēs рūbliса органическое прояление того, о чём говорил Аристотель. Сила Рима в том, что консулы (монархия), Сенат (аристократия) и народные собрания (демократия) сдерживают друг друга, и именно поэтому Рим избежал участи Афин или Спарты, поочерёдно проходивших через все стадии вырождения простых форм. Этот же ход мысли повторяют и куда более поздние авторы: Монтескьё в «О духе законов» видел в английской смешанной монархии XVIII века образец разделения властей, а не его противоположность.

В XX веке, уже после массового опыта революций и тоталитарных экспериментов, монархическую и, шире, антидемократическую критику модерна с новых позиций развили такие разные авторы, как Эрик фон Кюнельт-Леддин, писавший о структурной склонности эгалитарной демократии к вырождению в тоталитаризм через разрушение промежуточных сословных и корпоративных структур. Карл Шмитт, показавший, что либерально-парламентская процедура сама по себе не создаёт легитимности и нуждается в надпроцедурном, суверенном решении. А уже в конце века — Ханс-Херман Хоппе, предложивший экономический аргумент в пользу наследственной власти: монарх, в отличие от временного президента, владеет государством, как своим будущим достоянием и потому по структурным, а не моральным причинам заинтересован в его долгосрочном благополучии больше, чем избранный на четыре года чиновник, максимизирующий текущую ренту.

Среди этих голосов Вячеслав Липинский в моём повествовании занимает особое место именно потому, что писал не абстрактно о монархии вообще, а конкретно о судьбе славянского, аграрного, а также весьма близкого казакам, недавно вышедшего из имперской колонизации народа, ищущего собственную форму государственности. Это делает его мысль наиболее прямо применимой к казачьему случаю.

Клясократия Липинского: власть производительных сословий

Липинский отвергал и демократию большинства, и диктатуру одной партии. Он, как мыслитель уже во время модерна, видел здоровое государство, как союз трёх производительных классов — тех, кто организует хозяйство и держит землю (хлеборобы-производители), тех, кто организует силу и защиту (военно-организаторский элемент), и тех, кто хранит и передаёт смысл, право, веру (духовно-интеллектуальный элемент). Ни один из этих классов, по Липинскому, не способен построить государство в одиночку: власть одного лишь хозяйственного класса вырождается в олигархию капитала, власть одной лишь силы — в военную диктатуру, власть одной лишь идеи без опоры на труд и защиту — в бесплодную говорильню интеллигенции, оторванную от реальной жизни нации.

Клясократия не есть правление класса над классами, а правление через классы: каждое сословие делегирует наверх своих лучших, наиболее способных представителей, и из этого сотрудничества рождается элита нации, но не по крови и не по партийному билету, а по действительной заслуге перед общим делом. Демократию Липинский критиковал не как принцип участия народа в управлении (который он не отрицал), а как способ, которым модерн свёл политику к конкуренции партий за голоса, то есть к власти количества и демагогии, а не качества и ответственности. Партия у власти всегда правит в интересах той части нации, которая её выбрала, и потому она органически неспособна быть надклассовым арбитром между хлеборобом, воином и священником (в широком смысле интеллектуалом, хранителем традиции).

Именно здесь и появляется у Липинского фигура монарха, однако не как деспота, стоящего над сословиями по праву силы, а как гетмана, стоящего между ними по праву доверия и легитимности, унаследованной поколениями. Наследственная власть, не зависящая от сиюминутного электорального цикла, это единственный институт, у которого структурно нет своего партийного интереса: гетман не переизбирается, ему не нужно покупать голоса одного сословия ценой другого, его легитимность выше любой из трёх сил и потому способна их примирить. Республика у Липинского — это власть партий, клясократия с монархом во главе есть власть сословий, скреплённая надклассовым арбитром.

Монархия как надпартийный и надвременной символ единства

Здесь стоит развести два разных возражения против монархии, которые часто путают. Первое — этическое: «один человек не должен иметь власть над многими». Второе — практическое: «единоличная власть неизбежно вырождается в произвол». Первое возражение относится скорее к абсолютизму, чем к монархии как таковой, и на него отвечает уже сама идея смешанного правления. Второе возражение справедливо ровно настолько, насколько монархия не ограничена правом, сословным представительством и обычаем — то есть справедливо против абсолютной, а не против смешанной монархии.

Ценность наследственной власти не мистическая, а вполне рациональная: она выводит верховного арбитра нации из конкуренции интересов. Президент республики, каким бы порядочным он ни был, приходит к власти как ставленник определённой коалиции, партии, класса, региона, а даже стремясь к беспристрастности, несёт в себе память о том, кто его избрал и кому он обязан. Монарх, получающий власть по праву рождения и служения, а не по праву партийной борьбы, свободен от этого долга, ведь он обязан не электорату, но всему народу сразу, включая ещё не родившихся. Это делает монархию естественным символом преемственности государства — идеи, что народ существует не только сейчас, а простирается из прошлого в будущее, и что интересы живущего поколения не могут быть принесены в жертву сиюминутной политической конъюнктуре.

Смешанное правление и принципат: синтез, а не альтернатива разделению властей

Важно понимать, что защита монархии в этой статье не защита абсолютизма и не отрицание разделения властей, как такового. Здесь показателен пример, который для казаков не отвлечённая теория, а часть собственной истории: Речь Посполитая, в орбите которой веками существовало казачество, официально описывала себя как monarchia mixta — смешанную монархию, где король (монархический элемент) правил вместе с Сенатом (аристократический элемент) и Сеймом шляхты (элемент представительский), а его власть была ограничена законом настолько, что современники формулировали это как «rex regnat sed non gubernat» — король царствует, но не правит единолично. Такие авторы шляхетского конституционализма, как Вавжинец Гославский в трактате «О совершенном сенаторе», прямо обосновывали идею короля, как связующего звена системы, легитимность которого выше сословных распрей, но власть которого реально ограничена правом и представительными органами. Показательно, что именно из этой политической культуры выросло само Войско Запорожское, как полития с военной прослойкой во главе — то есть смешанная монархия здесь не привнесённая извне абстракция, а часть непосредственной генеалогии казачьей политической традиции

Также принципат Августа — исторический пример именно такого синтеза: формально республиканские институты (Сенат, магистратуры, право) сохранялись, но над ними стоял принцепс — первый среди равных, обладающий реальной верховной властью, но действующий в правовых рамках и опирающийся на согласие элит, а не на голый произвол. Это и есть модель, которая кажется мне наиболее применимой к казачьему государственному проекту: не абсолютная монархия по образцу московского самодержавия или европейского l'État c'est moi, а гетман или принцепс, стоящий во главе республики сословий — с наследственной или пожизненной легитимностью, но действующий в связке с Кругом как представительством производительных сословий, с независимым правом и с ограниченными, чётко прописанными полномочиями.

Казачья традиция как исходный материал, а не препятствие

Часто говорят, что у казаков нет монархической традиции, есть только Круг, выборный атаман, вечевая демократия. Это верно лишь отчасти. Историческая казачья государственность — Гетманщина, Запорожская Сечь, все казачьи войска — никогда не была ни чистой демократией толпы, ни монархией в европейском смысле, а была именно смешанной формой: выборный, но обладающий широкими военными и представительскими полномочиями атаман/гетман, опирающийся на старшину (фактически же сословную аристократию за заслуги) и Круг, как собрание свободных казаков. Гетманы вроде Богдана Хмельницкого или Ивана Мазепы прямо стремились превратить выборное гетманство в наследственное — не из личного тщеславия, а потому что видели: без преемственности власти государство хлеборобов и воинов постоянно рискует рассыпаться после смерти каждого удачливого лидера.

Иными словами, зерно клясократии и принципата в казачьей традиции уже есть: пожизненный или наследственный атаман/гетман как надпартийный военно-политический арбитр, старшина как реальная работающая аристократия заслуги (Липинского это интересовало прежде всего), Войсковой Круг/Рада как репрезентер сословий. Монархический проект Казакии не заимствование чуждой формы, а достройка того, что уже существовало в зачатке, но не успело институционально закрепиться из-за постоянных внешних завоеваний и разрушения казачьей государственности со стороны Москвы и Петрограда.

Что монархия даёт такого, чего не даёт республика

Коротко резюмируя практический аргумент: республика хороша там, где уже существуют устойчивые институты, сильное право и политическая культура, способная сдерживать демагогию. Но именно эти условия то, чего молодому, только формирующемуся государству, вырывающемуся из-под многовековой имперской колонизации, будет остро не хватать в первые десятилетия. В такой ситуации чистая партийная республика рискует раствориться либо в олигархии наиболее богатого сословия, либо в диктатуре наиболее вооружённого, либо в перманентной нестабильности выборных циклов, финансируемых внешними игроками. Надпартийный монарх/принцепс, встроенный в систему сословного представительства и права, это есть структурный противовес именно этим рискам: не альтернатива разделению властей,но дополнительная, наиболее устойчивая опора.

Заключение

Эта статья не претендует на то, чтобы закрыть спор между республиканцами и монархистами внутри нашего движения, вопрос формы правления будущей Казакии заслуживает открытой дискуссии, а не догмы. Но мне важно было показать, что защита монархии не ностальгия по чуждому самодержавию и не отрицание казачьей вечевой традиции, а попытка синтезировать клясократию Липинского, античную теорию смешанного правления и собственно казачий исторический опыт атаманства в жизнеспособную модель: принципат, ограниченный правом и сословным представительством, наследственный или пожизненный арбитр, стоящий над партиями, но не над законом. Возможно в следующей статье порассуждаю кто достоин занять то самое место первого среди равных.