В ПУТАХ ПЕСКА

Некоторые цепи видны. Другие — нет. Третьи ты носишь так долго, что перестаёшь их замечать. И только когда кто-то срывает их с тебя, ты понимаешь, как тяжело они давили.

Жара в Сьерра-Крус стояла такая, что даже мухи дохли на лету.

Ким Тэхен стоял на крыльце своего офиса, прищурившись против солнца, и наблюдал, как пыль танцует над главной улицей города. Рука его лежала на латунной звезде, приколотой к жилету — жаркой, как сама пустыня. Он носил эту звезду шесть месяцев, и за это время его лицо обветрилось, глаза привыкли к вечному полумраку под полями шляпы, а язык научился отдавать приказы твёрдо, даже когда внутри всё дрожало.

Сьерра-Крус был городом, который природа создала для того, чтобы люди в нём умирали. Шахтёрские бараки, салун с выцветшей вывеской «Слепой мул», церковь с облупившейся краской и колодец, который давал воду с привкусом железа. Сюда приходили работать, пить и ждать. Ждать, пока жизнь станет чуточку легче, или пока смерть заберёт тебя из этой пыльной дыры.

Тэхен не ждал. Тэхен действовал.

Молодой шериф — самый молодой в истории Красного Каньона — знал, что за его спиной шепчутся старики. Слишком юн, говорили они. Слишком правильный, усмехались другие. Слишком много хочет доказать, кивали третьи. И все они были правы. Но Тэхен не слушал их. Он слушал только голос своего отца, который звучал в его голове каждую ночь: «Закон есть закон, сын. И если ты будешь ему верен, он защитит тебя».

Отец был шерифом. И его повесили за преступление, которого он не совершал.

Тэхен сжал челюсть. Эту мысль он гнал от себя, как гонят мух от падали. Он восстановит справедливость. Он докажет всем, что сын повешенного не хуже отца. Он сделает так, что имя Ким снова будут произносить с уважением.

— Шериф! — голос прозвучал на высокой ноте, срывающейся от волнения.

По улице бежал Бенни — его помощник, веснушчатый мальчишка с вечно мокрым лбом и пистолетом, который болтался у бедра, как пустая погремушка. В руках Бенни сжимал сложенный лист плотной бумаги, запечатанный сургучом.

— Только что пришло, шериф! — выпалил Бенни, споткнувшись о крайнюю ступеньку и едва не растянувшись на пыльной земле. — Вестовой прискакал прямо из Оксиденталя! Конь взмыленный, сам еле дышит! Говорит, срочное письмо от самого судьи Итанами!

Тэхен взял бумагу, не торопясь. Он научился не показывать эмоций, даже когда внутри всё кипело. Развернул лист.

Почерк был каллиграфическим, без единой помарки — каждая буква выведена с той тщательностью, с какой священник выводит крест.

«Шерифу Ким Тэхену, Сьерра-Крус.

Имею честь сообщить, что на моей территории был замечен беглый преступник Чон Чонгук, главарь распущенной банды «Пустые», известный своими дерзкими налётами и неуловимостью. Согласно сведениям, поступившим от моих людей, он скрывается в восточных землях Красного Каньона, недалеко от старого форта Салливан.

Как шериф, вы обязаны провести разведку на указанной территории. Используйте для этого любые доступные ресурсы. Если информация подтвердится, вы имеете полное право на задержание преступника. Однако помните — Чон Чонгук опасен, хитер и невероятно быстр в обращении с оружием. Не пытайтесь взять его в одиночку, если не уверены в своих силах.

Судья Итанами, Верховный судья Красного Каньона».

Тэхен перечитал письмо дважды. Сердце билось чаще, но лицо оставалось невозмутимым.

— Чонгук, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Тот самый?

— Тот самый, шериф! — закивал Бенни, и веснушки на его лице, казалось, побледнели. — Легенда! Человек, которого все боятся! Я слышал, он однажды остановил целый поезд, перестрелял десять охранников и ушёл с деньгами, даже не запыхавшись!

— В поездах нет денег, — сухо оборвал его Тэхен. — В поездах ездят пассажиры. Если он их не тронул, значит, он либо глуп, либо охотится за чем-то другим.

— Ну, я не знаю, шериф, — Бенни растерянно почесал затылок. — Все так говорят. Он будто из воздуха появляется. Будто призрак.

— Призраки не оставляют следов. — Тэхен свернул письмо и убрал во внутренний карман. — А этот оставляет. И я найду его.

— Вы поедете один? — голос Бенни дрогнул.

— Если слухи о нем правдивы, то неважно сколько поедет. — Тэхен зашагал к конюшне, и Бенни, перебирая короткими ногами, едва поспевал за ним. — Ты останешься в городе. Если я не вернусь через три дня — отправь вестового в Оксиденталь.

— А если вы вернётесь? С ним?

— Тогда приготовь самую крепкую камеру, какую только сможешь найти.

— Шериф! — голос Бенни сорвался почти на крик. — Вы слышали, что я сказал? Это же Чонгук! Он может убить вас одним выстрелом, даже не целясь!

Тэхен остановился. Повернулся. Посмотрел на помощника холодным, спокойным взглядом.

— Бенни. Ты боишься?

— Я… ну, шериф, он же…

— Я тоже боюсь. — Тэхен сделал паузу, давая словам осесть. — Но страх не должен мешать нам делать то, что правильно. И если я струшу сейчас, я буду жалеть всю жизнь. А я не для того стал шерифом, чтобы трусить в самый ответственный момент.

Бенни сглотнул. На его глазах выступили слёзы — то ли от страха, то ли от восхищения.

— Вы как мой отец, шериф, — прошептал он. — Он тоже не боялся.

— Твой отец был умным человеком, — мягко сказал Тэхен. — А теперь иди и молись за меня. Это всё, что я прошу.

Через час Тэхен уже скакал по пыльной дороге, оставляя Сьерра-Крус позади.

Земля под копытами лошади была красной — такой красной, будто её полили кровью тысячи лет назад. По бокам тянулись высохшие кустарники и кактусы, похожие на скелеты с раскинутыми в стороны руками. Птиц не было слышно. Только ветер — сухой, горячий, как дыхание печи, — выл в ушах.

Тэхен знал этот край. Он объехал его вдоль и поперёк за шесть месяцев работы. Форт Салливан был старым, заброшенным местом, где когда-то стоял военный гарнизон. Говорят, там прятались контрабандисты. Говорят, там до сих пор можно найти следы старых перестрелок — пули в стенах, черепа в колодцах. Тэхен не верил слухам. Он верил только своим глазам.

К закату он добрался до форта.

Здание выглядело как выброшенный на берег корабль — облупленный, треснувший, с выбитыми окнами, которые смотрели на пустыню пустыми глазницами. Внутри было темно, сухо и тихо. Тэхен спешился, привязал лошадь к ржавому столбу и вошёл внутрь.

— Чонгук! — крикнул он в пустоту. — Я знаю, что ты здесь! Выходи и желательно с поднятыми руками!

Ответом была тишина. Только песок скрипел под ногами.

Тэхен обыскал каждую комнату. Проверил каждый угол. Ничего. Только следы старого костра, давно остывшего, да пустые гильзы на полу. Чонгук был здесь. Неделю назад. Может, две. Но сейчас — пусто.

«Чёрт», — выругался Тэхен сквозь зубы.

Он вернулся к лошади и поскакал обратно, в Сьерра-Крус. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в багряный цвет. Пыль поднималась за его лошадью, как дым.

В Сьерра-Крус он въехал уже в полной темноте.

Звёзды висели над городом, как маленькие алмазы на бархатном полотне. Где-то в салуне играло пианино — фальшиво, пьяно, но настойчиво. Тэхен привязал лошадь, снял шляпу, стряхнул с неё пыль.

Он зашёл в салун. Надо было промочить горло и подумать.

И застыл.

Потому что салун был полон людей. Но никто не двигался.

Пианино замолкло. Официантка Молли застыла с подносом в руках, и стакан, стоявший на нём, медленно сползал к краю. Игроки в покер замерли с картами, недонесёнными до стола. Старик в углу перекрестился.

Все они смотрели в одну точку.

Тэхен проследил за их взглядами.

За дальним столиком, в самом тёмном углу салуна, сидел человек.

Чёрная рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, открывающая полосу груди. Тёмные волосы, отброшенные назад, открывали лицо — острое, скуластое, с дерзкой улыбкой, которая была шире, чем позволяли приличия. В одной руке он держал стакан с виски, в другой — карту, которую он перебирал пальцами, не глядя на неё.

Он смотрел прямо на Тэхена.

И улыбался.

— Ну наконец-то, — сказал Чонгук, и голос его прозвучал спокойно, но от этого спокойствия по спине Тэхена пробежал холодок. — А я уж думал, ты будешь шарить по пустыне до самой субботы. Присаживайся, шериф. На ногах долго не устоишь.

Тэхен медленно положил руку на кобуру.

— Ты арестован, Чонгук, — сказал он. Голос прозвучал ровно, но внутри всё сжалось.

Чонгук поставил стакан и карты. Поднялся. Он был выше, чем ожидал Тэхен. Шире в плечах. И двигался он мягко, как вода в реке — текуче, грациозно, без лишнего шума.

— Арестован? — переспросил он, склонив голову набок. — Ты даже не обыскал меня. Ты даже не прикоснулся ко мне. Шериф, я обижен. Меня арестовывают уже лет десять, и ни разу ещё не было так скучно.

— Руки за голову, — приказал Тэхен.

— А если не за голову? — Чонгук сделал шаг вперёд. — Если я просто подойду и скажу: «Шериф, я сдаюсь»? Ты поверишь?

— Я тебе не верю.

— А зря. — Чонгук усмехнулся, и в его глазах вспыхнули искры. — Я ведь мог не приходить. Мог сидеть в своём форте и пить виски с разбойниками. Но я пришёл к тебе. Лично. Ты чувствуешь, какая это честь?

— Я чувствую, что ты пахнешь порохом и дерзостью, — ответил Тэхен. — И я не шучу. Руки. За. Голову.

Чонгук поднял руки. Медленно. Показывая, что они пусты.

— Я без оружия, шериф. — Он развёл руки в стороны. — Только я и моя улыбка. Этого достаточно?

— Для чего?

— Чтобы ты понял, что я не собираюсь стрелять.

Тэхен приблизился. Напряжение висело в воздухе, как грозовая туча. Он знал — что-то здесь нечисто. Слишком спокоен этот человек. Слишком уверен.

Тэхен провёл обыск. Грубо, профессионально, не оставляя ни одной складки одежды без внимания. Он чувствовал тепло тела Чонгука, чувствовал, как тот дышит — ровно, насмешливо. И вдруг пальцы наткнулись на твёрдый предмет за поясницей.

— А это что? — спросил Тэхен, выхватывая револьвер.

Чонгук только улыбнулся шире.

— Резервный. На случай, если ты решишь, что я добрый.

— Добрый ты или нет — неважно. — Тэхен защелкнул наручники на его запястьях. — Ты идёшь в камеру.

— Там есть матрас? — поинтересовался Чонгук, шагая рядом. — Потому что я люблю поспать на чём-то мягком.

— Есть деревянные нары.

— Потрясающе. Я люблю твёрдые. И я не про деревянные нары сейчас.

Тэхен раздраженно дёрнул его за руку, выводя из салуна. Чонгук обернулся через плечо — и подмигнул официантке Молли, которая стояла с открытым ртом и выпавшим из рук подносом.

— Увидимся завтра, милая, — сказал он, и Молли покраснела до корней волос.

Тюремная камера в Сьерра-Крус была тесной, грязной и пахла плесенью.

Чонгук сидел на нарах, прислонившись спиной к стене, и смотрел на Тэхена, который стоял по другую сторону решётки.

— Ты не задаёшь мне вопросов, — заметил Чонгук. — Это странно. Все всегда задают вопросы. «Кто ты? Откуда? Сколько людей убил?». А ты стоишь и молчишь. Как статуя.

— Я не говорю с преступниками, — ответил Тэхен.

— Тогда зачем ты здесь?

Тэхен не ответил. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Чонгука, пытаясь понять, что за человек скрывается за этой дерзкой улыбкой.

— Хочешь, я скажу тебе, что ты думаешь? — предложил Чонгук.

— Думаю, ты пытаешься выиграть время.

— Нет. — Чонгук наклонился вперёд, и глаза его стали серьёзными. — Ты думаешь о своём отце. Ты думаешь о том, как он стоял здесь, в такой же камере, и ждал смерти за преступление, которого не совершал.

Тэхен вздрогнул.

— Откуда ты…

— Я многое знаю, Тэхен. — Чонгук произнёс его имя так легко, будто знал его всю жизнь. — Я знаю, что ты хочешь доказать, что достоин звезды. И я знаю, что ты боишься, что когда-нибудь станешь таким же, как твой отец. Но ты не станешь. Ты другой. Ты слишком правильный.

— Я не обсуждаю свою жизнь с бандитами, — резко сказал Тэхен и отвернулся.

— А зря. — Чонгук встал, подошёл к решётке, взялся за прутья. — Потому что я единственный, кто говорит тебе правду. Твой судья Итанами — он не тот, кем кажется. Он убил моего брата. Он убил твоего отца. И он убьёт тебя, если ты не перестанешь верить в закон, который он сам пишет.

Тэхен замер.

— Ты лжёшь, — сказал он, но голос дрогнул.

— Никогда, — ответил Чонгук. — Никогда не лгу тем, кому доверяю. А тебе я доверяю, Тэхен. Хотя ты сам ещё не знаешь, почему.

Он отошёл от решётки, сел обратно на нары, закинул ногу на ногу. И через минуту в его руках снова были наручники — снятые с запястий, разжатые, свободные.

Чонгук поднял их вверх, показывая Тэхену, и улыбнулся.

— Ты должен был проверить, надёжно ли они заперты, — сказал он, подбрасывая наручники в руке. — Потому что если я могу снять их за одну секунду, значит, меня здесь не удержать. Но я останусь. Потому что я хочу, чтобы ты поехал со мной. Потому что ты нужен мне, Тэхен. Ты нужен мне, чтобы доказать, что Итанами — убийца. И чтобы спасти свою собственную душу.

Тэхен смотрел на него. На наручники в его руках. На его улыбку. На его глаза, в которых светилась правда — или такая искусная ложь, что он не мог отличить.

— Ты невыносим. Это и есть легенда, которую все страшатся? — провокационно спросил он.

— Возможно, — легко согласился Чонгук. — Но я твоя легенда, если ты согласишься.

Тэхен подошёл к двери, открыл её. Вошёл внутрь камеры. Чонгук не двинулся — только смотрел на него с любопытством.

— Ты думаешь, я тебе поверю, потому что ты снял наручники? — спросил Тэхен.

— Нет. — Чонгук покачал головой. — Я думаю, ты поверишь мне, потому что я не сбежал. Я мог сбежать. Я не сделал этого. И ты это знаешь.

Тэхен молчал. Смотрел в глаза Чонгука — тёмные, глубокие, без тени страха. И внутри него что-то дрогнуло — то, чему он не мог дать имени.

— Я свяжу тебя, — сказал он. — Настоящей верёвкой. Так, чтобы ты не мог сбежать.

— Действуй, — ответил Чонгук, и в его голосе прозвучал вызов.

Тэхен достал верёвку. Связал Чонгуку руки за спиной — туго, узлом, который знал ещё его отец. Чонгук не сопротивлялся. Он только улыбался, глядя Тэхену в глаза.

— Ты сам это начал, — сказал Тэхен. — Когда я поймал тебя. Это моя победа.

— Это только начало, — прошептал Чонгук, наклоняясь вперёд так близко, что его дыхание коснулось уха Тэхена. — Ты ещё не знаешь, что будет дальше. Но я обещаю тебе — это будет незабываемо.

Тэхен отшатнулся, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Он вышел из камеры, запер дверь и прислонился к стене, закрыв глаза.

Сердце стучало где-то в горле.

— Что ты делаешь со мной? — прошептал он.

Ответа не было. Только тихий смех Чонгука из камеры.

Тэхен простоял так до самого утра. Он не спал. Он думал. О словах Чонгука. Об отце. О судье Итанами. И о том, что закон, который он так рьяно защищал, вдруг показался ему карточным домиком, готовым рухнуть от одного дуновения ветра.

А Чонгук в камере улыбался во сне. Он знал, что делает.

И он знал, что Тэхен уже не сможет остановиться.