Узник

Свобода пьянит не хуже любого алкоголя.

Потому, когда за бутылкой крепкого, «моряцкого» рома язык развязывается, Странник этому сопротивляться не пытается — наслаждается мелодичным голосом человека напротив, когда тот так поэтично рассказывает о бескрайних морских просторах, которые любому бы уже приелись, но почему-то с его слов простая солёная вода становится величественным морем, укрывшим в себе все тайны Тейвата и каждую мечту моряка, прошептанную пьяной ночью.

А Странник слушает, слушает, слушает, забывая о мире вокруг и полностью растворяясь в беззвучном шевелении чужих губ и сдержанных, плавных жестах — он давно перестал слушать, приключения померкли на фоне того, кто представился позже, чем следовало по правилам этикета.

Кадзуха — имя отпечаталось внутри черепа, под веками, приятно обожгло язык и горло, как хороший, дорогой алкоголь. Скарамучча так и не представился, вяло пробормотал неубедительное: «Всё равно имена забудутся с рассветом, к чему тратить слова».

Кадзуха засмеялся. Мягко так, словно сам ночной ветер над морем нежно смеялся вместе с ним, поддерживая неясное от пелены алкоголя веселье, понятное лишь самому ему и, наверное, Скарамучче, ведь он тоже усмехнулся — коротко, почти бездыханно, потому что алкоголь снимал любое ограничение: он убивал мораль, заглушал стыд и топтал гордость, позволяя ощутить небывалую лёгкость, проклятую свободу.

Голова думать не успевала, когда собственная рука предательски дернулась вперёд, чтобы взять чужой подбородок. Разум завис, когда этот мягкий смех стих, а рука оказалась поймана до первого прикосновения в крепкую хватку человека, знакомого с оружием.

Неужели этот блеск всегда был в чужих глазах, или Кадзуха только сейчас ощутил ту же пьянящую свободу?

Скарамучча протестовать не мог, не успевал, пока нежный морской бриз стихал, знаменуя бурю. Странник быть скованным привык: когда-то на его душе тяжёлыми кандалами висели ненависть и боль, тянувшие его на самое дно, — но почему сейчас, когда вокруг его запястий была старательно завязана бордовая верёвка, натирая кожу, это не ощущалось чем-то мерзким и душе противным?

Это — ритуал, где тело на одну короткую ночь становится храмом, а багровая верёвка — священным канатом, сковавшим тело и волю. Каждый узел стал немой клятвой, что действовать будет лишь до рассвета, каждый вздох – признание расстановки сил. Кожа горела от каждого мимолётного прикосновения, дыхание сбивалось, а гордость скрипела зубами, нехотя признавая поражение.

Верёвка прокладывала путь по изгибам тела, стягивая кожу почти до боли. Почти, потому что удовольствие оказалось немного сильнее, застилая разум и заставляя прикрыть глаза. Без зрения каждый новый узел ощущается ярче, а разум плывет, заставляя тело плавиться подобно воску.

«Ещё немного, — обещает себе Странник, — ещё немного, и я разорву узлы, возьму верх». Ложь, чтобы гордость согласилась закрыть свою пасть хотя бы раз.

Горячие губы обожгли плечо, оставляя первое влажное клеймо, остывающее непростительно быстро. Холодные кончики пальцев невесомо, дразняще пробежались по рёбрам, будто насмешливо пересчитывая их. Кадзуха проверял, изучал границы дозволенного, осыпая поцелуями чужую спину и бормоча нечто — Странник не смог разобрать, не пытался, — приятное, почти ласковое у самой кожи, прежде чем оставить новые влажные следы губ.

Скарамучча задохнулся от собственного желания, свернувшегося у сердца, в животе, пропитавшего его тело насквозь. Этот ритуал, казалось, был соткан из тончайших нитей соблазна и томительного предвкушения. Каждое касание — искра, поджигающая дремлющий костер, разгорающийся в неистовое пламя.

Бордовая веревка врезалась в кожу, но Странник не чувствовал боли. Только жар, только пульсирующую волну удовольствия, прокатывающуюся по телу. Он был марионеткой в руках Кадзухи, танцующей под его тихую мелодию, отдавшись во власть запретного желания. Губы коснулись его уха, и тихий смех разорвал тишину, как молния — ночное небо. Он был мелодичен и ласков, как прежде, но отчего-то в этот раз по коже пробежался жар, а не приятный ночной ветерок.

Тело предательски вздрогнуло.

Это было поражение, признание в слабости, но в эту ночь, под пьянящим лунным светом, он не хотел другой участи. Скарамучча хотел гореть. Хотел сгореть дотла в этом пламени. Он принял правила, принял небольшую игру в подчинение с охотой, пообещав своей гордости, что это продлится лишь до рассвета.

Лишь пока ночная тьма скрывала его душу и тело, он был готов подчиниться.