Узлы

Панки покупают веревку в хозяйственном магазине, а потом варят ее в самой большой кастрюле, чтобы не была такой колючей — только Антон ничерта не панк. Веревка у него — в плотной картонной коробке. Мягкая. С обработанными краями. Домашняя, умытая, причесанная.

— И сколько ты за нее выложил? — спрашивает Женя, чтобы не вымучивать шутки про сушку белья.

— Тебе лучше не знать. Гораздо больше, чем стоило. Я дурак, да?

— Да почему. Она же мягкая. Не натрет.

Женя тоже весь домашний и причесанный. Сидит на кровати, подобрав под себя ноги. Смотрит с неловкостью, с понарошковым страхом, с щенячьим трепетом, всем видом напрашиваясь на снисходительное почесывание макушки. Волосы после душа — черный пух. На линзах очков застыли капли — опять забыл снять. Всегда забывает, и когда удается постоять с ним в душе подольше, от пара стекла становятся почти непрозрачными, а оправа по мокрой переносице сползает вниз. А может, и не забывает — может, знает, как это красиво.

— Все точно нормально? — спрашивает Антон, оглушенный тревогой настолько, что едва себя слышит.

— Абсолютно.

— Ты уверен, что тебе будет комфортно? Если не хочешь, я не…

Антону в рот забивается ядерно-мятный вкус зубной пасты, и не получается сдержать смешок прямо в губы — потому что вот так затыкать уже совсем нелепо.

— Перестань. Все. Все в порядке, — улыбается Женя, оторвавшись. Мята оседает на губах. Жизнь будто становится чуть выносимее, чем обычно. — Раздевайся что ли?

— Говори так чаще.

— Как?

— Как сейчас.

Женя демонстративно цокает, но все-таки тянется навстречу, когда Антон цепляет губами бровь. Внутри с треском раскалывается что-то похожее на карликовый айсберг, морозильниковый ледничок, что неизбежно застывает в Антоне по новой от встречи до встречи.

Антон снимает дурацкую мерчовую футболку МВД, не улетевшую в помойку только потому, что они с Женей оба считают ее на Антоне ироничной. Пусть и Дипломатора нет давно, и в ментовке Женя уже не работает. Футболка напоминает юность — когда мир был чуть моложе, жить было чуть проще, смерть была чуть дальше, а боль пока не изъедала все внутренние полости, как собянинская соль ест плотный снег.

Женя не смотрит — включает ютуб на телефоне, пока Антон возится с одеждой. Женины руки разматывают веревку — так еще длиннее кажется. Находят центр. Проводят по матово-шелковистым волокнам, расправляя заломы.

— Так, — Женя сосредоточенно листает видео. Включает, тут же останавливает, пропустив заставку. — Садись сюда, — двигается на кровати, освобождая место. — Спиной ко мне. Ага. И еще… — проводит ладонями по плечам и мягко, но решительно (и — смешно — почти профессиональным движением) заводит Антоновы руки за спину. — И осанку ровно.

Голос — без тени пошлой порнушной доминации, с серьезной рассудительностью человека, привыкшего к любому делу подходить основательно, с естественностью новичка, но без лишних сантиментов — иными словами, Антон плавится. И закрывает глаза — на освещенной плоским электричеством стене особенно не на что смотреть. Он мысленно отмечает в следующий раз завязать чем-нибудь глаза, если понравится и если следующий раз вообще будет. Не сейчас — впечатлений понемножку.

Женя включает видео и притихает. Ставит на паузу. Несколько секунд кажется, что ничего не происходит.

— Поговоришь со мной?

Женя неожиданно щекотно скользит прохладными кончиками пальцев по позвоночнику.

— Спину держи. И поговорю, когда свою самооценку соберу обратно. Я, по-моему, на первом шаге провалился.

Антон смеется — смех дурацкий и случайный.

— Не осуждаю. Думаю, я бы и с этим не справился.

— Сейчас, секунду… Какой кренделечек, блин, какие ушки?

Женский голос из телефона вещает про кренделечки и ушки второй раз. Женин лоб упирается Антону в выступающий позвонок. Волосы щекочут шею, дыхание — спину. Край металлической оправы очков прохладно прижимается к коже.

— Я тупой. Так, подожди…

И Антону, по большому счету, все равно — потому что это без Жени придумываются новые способы почувствовать себя лучше, выйти из зоны комфорта или соорудить экстремальную терапию в постели, а с ним совсем какая-то чепуха — тыкаться носом в ухо, обниматься под горяченным душем, таскать футболки, и будто даже больше не надо ничего. Антон знает, как обманчиво это чувство — стоит выйти из Жениной квартиры, ему снова постепенно захочется растереть себя в труху, наступить себе на горло, приложиться к чему-то вроде полицейской дубинки, и если бы из мазохизма — так, из чистой самоненависти. Сердце раньше было сердцем, а сейчас сердце — больной броненосец, свернутый в шар и кусающий собственный хвост. Психотерапевтка говорит — экзогенная депрессия, аутоагрессия, по одной по утрам после завтрака, а вот этих по половинке, а вот эту целую и перед сном.

— А-а-а, — тянет Женя, и в следующую секунду становится холодно в месте, где прижимался его лоб.

Антон жмурится, и перед глазами чернеет сильнее. Плечи обхватывают две петельки. Затягиваются, вынуждая выпрямить опять ссутулившуюся спину.

— Не туго?

— Все хорошо.

— Говори если что.

Женины губы над самым узелком впечатываются так сильно, будто оставляют рельеф на горячем сургуче. Видео продолжается — Антон, слыша только звук, почти ничерта не понимает.

— Я, кажется, разобрался в принципе, — тихо шурша веревкой, говорит Женя. — Скоро буду мастером макраме. Тебе салфетка на телевизор не нужна?

Шутка, конечно, идиотская — Антону хочется смеяться до истерики, до икоты, до смерти, чтобы высмеять все самое гадкое в себе и оставить — этот момент. Уязвимо выгнутую спину. Звезды перед глазами. Женин голос, дышащий чем-то таким концентрированно витальным, что без него не удается нормально прожить неделю.

Женя накидывает на руки новые петли, и необычное ощущение неподконтрольности мира покалывает в пальцах. Психотерапевтка много говорила про контроль. И про вещи, которые нельзя контролировать. Которые нельзя изменить. В которых нельзя быть виновным.

— Ты дрожишь. Все хорошо?

— Все отлично.

— Мне продолжить?

Антон кивает. Женя спускает веревку к запястьям. Обездвиженные руки ощущаются совсем не как в наручниках — кожу обхватывает заботливое и теплое, и как объятье — от самых плеч.

— Точно нормально все?

— Отлично. Просто… странно ощущается, когда не получается все контролировать, — признается Антон, будто это стыднее самого большого секрета.

— Разве не в этом суть? Про доверие. И про то, что здорово отпустить контроль. Иногда. Нет?

— Наверное.

Какое-то время Женя молчит. Антон надеется — любуется. Рука скользит по позвоночнику вверх и, рассекая волосы, обхватывает затылок.

И Антон, конечно, не удерживает равновесие на затекших ногах.

Он сомневается, что можно еще более неуклюже плюхнуться носом в подушку и еще более нелепо попытаться подняться. Без рук так катастрофически неудобно и непривычно, что у Антона выходит только вхолостую шаркать простынями. Женя смеется. Незлобно. С нежностью.

К черту — Антон переворачивается на спину, подмяв под себя руки и все десять метров веревки. Открывает глаза.

В зеленовато-желтом мерцающем мире Женя первые несколько мгновений кажется размытым видением, смазанным полароидом, светящимся от вспышки. Перед глазами взрывается и пульсирует. А потом Женя — все еще одетый, с чем сейчас даже при большом желании ничего не получится сделать — приближается к Антонову лицу. Смотрит таким взглядом, от которого неизменно хочется забрать себе все его футболки — без тени пошлой порнушной томности, веселым, блестящим, с далеко-далеко запрятанным голодом.

Антон пытается ухватить поцелуй рывком, резко выкинув голову вверх. Женя уворачивается. Улыбается победно.