Ужин Моретти

— Тишина.

Только это слово сорвалось с моих губ, прежде чем я выпрямился, застёгивая ремень и чувствуя, как тело медленно возвращается к привычному холоду. Ни тепла, ни послевкусия — ничего. Пустота, которую я давно перестал замечать.

— Перевод уже на карте, — бросил я, не глядя на него.

— Всегда приятно работать с вами, синьор Моретти, — промурлыкал парень, поднимаясь с постели.

Его пальцы — наглые, тонкие, чужие — скользнули по моей груди. Я перехватил его запястье и отвёл руку. Не грубо. Просто холодно.

— Можешь идти.

Он понял. Такие всегда понимают. Оделся быстро, улыбнулся на прощание и исчез за дверью.

Я остался один.

Мусорное ведро в углу спальни было наполовину полное — смятые упаковки, следы ночей, которые я сам себе не мог объяснить. Двадцать пять лет. Дом, который слишком велик для одного. Деньги, которые давно перестали радовать. И никого рядом.

Ни девушки. Ни парня. Никого постоянного.

Я не искал любви. Я говорил себе, что не искал. Мне нужен был только секс — чистый, быстрый, без обязательств. Без имён, которые нужно запоминать. Без разговоров по утрам. Без чужого запаха на подушке.

И всё же каждую ночь, когда кто-то уходил, я лежал без сна и смотрел в потолок, чувствуя, что где-то внутри меня не хватает детали. Как у механизма, который работает, но скрипит.

Я перепробовал многих. Блондинов, брюнетов, рыжих. Высоких, худых, крепких. Тех, кто смеялся слишком громко, и тех, кто молчал. Ни один не задержался дольше одной ночи — не потому, что я их прогонял, а потому, что ни в одном не было того самого.

Изюминки.

Так я это называл — про себя, глупо, почти по-детски. Что-то, что заставило бы меня остановиться. Взглянуть ещё раз. Запомнить. Не цвет волос, не фигура — я давно перестал обращать на это внимание. Что-то глубже. Что-то в глазах. Что-то, чего я никогда раньше не видел.

Я не находил этого. И с каждым месяцем всё сильнее убеждался, что и не найду.

— Раскис, Моретти, — сказал я вслух, и собственный голос прозвучал в пустой квартире слишком громко.

Разговоры с самим собой давно стали привычкой. Иногда это было единственное, что помогало держаться.

Я встал. Прошёл на кухню. Насыпал кофе — без сахара, без молока, чистый, горький, обжигающий. Выпил стоя, у окна, глядя, как дождь размывает город.

Двадцатое мая.

День, который наша семья ждала полгода. Раз в шесть месяцев все Моретти собирались в родительском доме — под одной крышей, за одним столом. Бабушки, дедушки, дяди, тёти, кузены, кузины, дети, внуки. Столько людей, что я до сих пор не мог назвать всех по именам без запинки.

Я любил эти вечера. И ненавидел их.

Любил — потому что там были родители. Потому что там был Чимин.

Ненавидел — потому что там была вся остальная фауна. Дальние родственники, которые смотрели на меня как на банкомат. Люди, которые подходили только затем, чтобы попросить. Люди, которые улыбались моей фамилии, а не мне.

Телефон завибрировал на подоконнике. Я даже не успел взять его, как услышал голос — звонкий, счастливый, слишком громкий для трубки.

— Тэхён!

Улыбка появилась сама. Раньше, чем я успел её сдержать.

— Слушаю тебя, мой маленький принц.

— Ты помнишь? Ты же помнишь, да? Ты приедешь? Тэхён, я так соскучился!

Я усмехнулся, прижав телефон плечом к уху и натягивая рубашку.

— Как я могу не приехать к своему принцу?

Визг в трубке был таким громким, что я отвёл телефон от уха.

— У меня столько всего! Ты никогда не приезжаешь, ты ничего обо мне не знаешь!

— Знаю. Особенно про твоего Кристофера.

Молчание.

Кристофер Лагард. Шестнадцатилетний сын партнёра отца. Серые глаза, наглая улыбка, руки, которые я хотел оторвать ещё при первой встрече. Он обижал Чимина годами — смеялся, игнорировал, задевал, — а мой брат молчал. Молчал и улыбался, потому что «я уже взрослый, Тэхён, я сам разберусь».

Я до сих пор не простил ему этого молчания.

— Тэхён, ну что тебе не нравится? — обиженно протянул он.

— Всё.

— Ты его даже не знаешь!

— И не хочу.

— Мы ждём тебя. Приезжай скорее. Пожалуйста.

Я выдохнул, сбрасывая напряжение.

— Уже собираюсь, принц.

— Правда? — голос расцвёл. — Я жду!

Связь оборвалась.

Я стоял ещё секунду, глядя на погасший экран. Чимин. Шестнадцать лет. Мой младший брат, моя копия матери, только волосы от отца — чёрные, как смоль. Он был единственным человеком, чью улыбку я ставил выше всего остального. Выше работы. Выше денег. Выше секса.

Выше всего.

Я поставил пустую чашку в раковину, взял ключи, поправил рубашку перед зеркалом во всю стену — высокий, широкоплечий, с тёмными волосами, уложенными назад. Слишком серьёзное лицо для двадцати пяти. Слишком холодное.

Я вышел, запер дверь и спустился в гараж.

Белая BMW стояла на своём месте. Я бросил на заднее сиденье два пакета — подарки для детей. И букеты. Много букетов. Отдельно — для матери, тёти Исабель, тёти Лауретты, тёти Николь. Отдельно — маленькие, для девочек.

Дождь барабанил по крыше, дворники метались по стеклу, не успевая очищать его. Дорога из Флоренции в родительский дом занимала почти час, и я ехал молча, слушая шум воды.

Я переехал от родителей в четырнадцать. Слишком рано для кого-то, слишком поздно для меня. Но я всегда возвращался. Каждые полгода. К этому дому с каменным забором, которому было больше пятидесяти лет. К этому длинному столу, который никогда не пустовал. К этим людям, которые были моей кровью, даже если не всегда заслуживали доверия.

Машина въехала в ворота. Охранники — двое — сразу подошли, забрали пакеты из моих рук.

— Подарки внутри, — сказал я коротко. — Разложите по комнатам.

Они кивнули и исчезли.

Я направился к входной двери. Не успел сделать и трёх шагов, как что-то тяжёлое обрушилось мне на спину.

— Тэхён!

Руки сомкнулись на моей шее. Я покачнулся, но устоял — засмеялся, схватил его за предплечья и потянул вперёд, закидывая на себя.

— Чимин.

Я поцеловал его пальцы — быстро, нежно — и развернулся, притягивая брата к себе. Он вцепился в меня, уткнувшись носом в грудь.

— Я так соскучился, — прошептал он.

— Я тоже, принц. Сильнее, чем ты можешь представить.

Он поднял голову, и я поправил выбившуюся прядь за его ухо.

— Ты останешься на ночь? Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Выходные же!

Я рассмеялся. По-настоящему. Так, как смеялся только с ним.

— Останусь. Могу взять отпуск. Целую неделю буду с тобой.

Его глаза вспыхнули.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он закричал — от восторга, от счастья — и я почувствовал, как у меня внутри отпускает что-то, что сжималось весь день.

— Ты, кстати, первый приехал! — выпалил он, хватая меня за руку и таща в дом.

Я успел заметить только одно: он был босиком. Босиком, в мае, после дождя.

— Ты почему без обуви?

— А что такого? Я во дворе бегал. За бабочками. Там такие, тёмно-серые с оранжевым, толстые, с рогом на конце!

— Бражники, — машинально сказал я. — Чимин, ты заболеешь.

— Не заболею! — он надулся и отвернулся, скрестив руки.

Я вздохнул, подозвал охранника, забрал один из пакетов и достал небольшую белую коробку с фиолетовой лентой.

— Что это?

— Открой.

Он выхватил её мгновенно. Потряс, услышал звон, распахнул. Внутри — красная коробочка Cartier. Он открыл её и замер.

Подвеска. Золото и один цельный бриллиант в форме сердца.

— Это… — он поднял на меня глаза.

— Я заказал её лично. Такая будет только у тебя.

Он бросился мне на шею. Я поймал его, прижал к себе, погладил по волосам — шёлковым, пахнущим морской водой и жасмином. Он протянул мне цепочку, повернулся спиной, и я застегнул замок, чувствуя, как его волосы щекочут мои пальцы.

— Идём, — сказал он.

Мы вошли в зал.

Длинный стол — почти накрыт. Персонал сновал между стульями, расставляя приборы. Мать стояла в центре, как генерал на поле боя, и отдавала распоряжения. Отец — у окна, что-то выговаривал одному из музыкантов.

— Мам! Пап! Тэхён приехал!

Они обернулись одновременно. Улыбнулись — сначала друг другу, потом мне. Я не видел их месяц. Может, больше. Работа съедала всё.

Они подошли, обняли меня — мать легко, отец крепко, по-мужски.

— Мы рады тебя видеть, — тихо сказала мать.

С ними я таял. Всегда.

— Я тоже рад. Очень.

И тогда я увидел его.

Он сидел у камина — один, в кресле, закутанный в серый плед до подбородка. Худой. Бледный. Слишком тихий для этого дома. Слишком маленький для этого зала.

— Кто это? — спросил я, не отводя взгляда.

— Чимин привёл, — ответил отец. — Новый друг. У него проблемы в семье. Мы приютили его на время. Хотим помочь, но он отказывается от денег. И от опеки тоже.

— Как его зовут?

— Чонгук.

Я молчал.

Он поднял голову — случайно, просто потому что почувствовал взгляд, — и посмотрел на меня.

И я замер.

Фиолетовые.

Глаза цвета фиалки. Такого не бывает. Такого не должно существовать. Но они были — прямо передо мной, в этом сером, уставшем лице, и я не мог отвести взгляд.

Вот оно.

То самое.

То, что я искал годами. Не в постелях. Не в клубах. Не в чужих квартирах. Здесь. В доме моих родителей. За двадцать минут до ужина.

— Ты чего? — тихо спросил Чимин, дёргая меня за рукав.

Я не ответил.

— Пап, — сказал я медленно. — Ты же психолог. Ты видишь, что с ним?

— Вижу, — отец вздохнул. — Запуган. Забит. Не говорит почти. Одна фраза в час — уже победа.

— Он спит? — спросил я.

— Что?

— Он спал сегодня? У него глаза слипаются.

Отец посмотрел на меня внимательно.

— Ты прав. Видимо, дома не спит.

Я не стал дожидаться разрешения. Подошёл.

Он сжался. Заметно. Плечи под пледом напряглись, пальцы впились в ткань. Он смотрел в пол — не на меня, не на ковёр, никуда. Просто вниз.

Я остановился в двух шагах. Ближе не стал.

— Чонгук, — сказал я негромко.

Он не ответил.

— Я не сделаю тебе больно.

Молчание.

— Здесь никто не сделает тебе больно.

Он поднял голову. Ровно на секунду. Взглянул — и снова опустил глаза.

Но этой секунды мне хватило.

— Тебе нужно поспать, — сказал я. — Пойдём. Я проведу тебя в комнату.

Он покачал головой.

— Нет, спасибо. Я… я потом.

— Ты спишь на ходу.

— Я в порядке.

Голос — тихий, сорванный, как будто каждое слово давалось с трудом. Я слышал в нём то, что слышал редко: настоящий страх. Не тот, что показывают, а тот, что живёт глубоко, под кожей.

Я присел на корточки. Так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Посмотри на меня, — попросил я.

Он посмотрел.

Фиалка. Чистая, настоящая, дрожащая.

— Я не враг, — сказал я.

Он моргнул. В уголках его глаз блеснула влага.

— Я знаю, — прошептал он.

И впервые за вечер что-то в этом доме показалось мне правильным.

Я не знал, что будет дальше. Не знал, кто он. Не знал, что случилось с ним до того, как он попал сюда. Но я знал одно.

Я не отпущу его.