Ужас с Сенатской площади
ФролМорок. Не сон — удушающая петля на горле сознания. Тягучий, как расплавленная смола, липкий ужас заползал под кожу, оплетал разум, но не давал провалиться в спасительное небытие. Он застрял в зыбкой щели между явью и бредом, обнажёнными нервами ощущая каждый осколок реальности. Воздух не звенел — он вибрировал, истекая предсмертным воплем. Хор агонизирующих криков, слившихся в один исступленный, режущий слух вой, выворачивал наизнанку стылое декабрьское утро, вымарывая его багрянцем. Он снова там. Сенатская площадь – персональный ад, вымощенный булыжниками его молчания.
Он – ледяное изваяние на балконном выступе, вмороженное в пронзительный воздух. Ветер, острый, как бритва, исхлестал лицо, но Николай не чувствовал холода – лишь всепоглощающий жар звериного ужаса, поднимающегося из живота и парализующего волю. Внизу – не толпа, а единое пульсирующее чудовище, ощетинившееся сталью. Море голов захлестывало площадь, искажённых не просто яростью, а первобытным экстазом разрушения. Штыки сверкали, как оскаленные клыки безумного пса. Знамена рдели, словно стяги над его личной геенной огненной. Их глаза, десятки, сотни глаз, впились в него. Не с вызовом – с первобытным голодом. В них пылала неутолимая жажда: разорвать его, низвергнуть, стереть в кровавую пыль. Взгляд хищника, почуявшего слабую добычу.
– Ваше Величество, приказ? – Голос генерала впился в висок раскаленным гвоздем. Николай молчал. Челюсти свела судорога такой силы, что, казалось, зубы раскрошатся в пыль. Кулаки сжались до хруста костей, ногти, прорвав кожу, утонули в размякшей плоти ладоней. Тёплая влага крови – единственное осязаемое в этом кошмаре.
– Огонь! – прозвучал над ухом не его голос. Чужой. Голос палача.
И грянул гром. Не залп – чудовищный удар по мирозданию. Звук такой мощи, что задрожали внутренности, а мир на мгновение померк. Он видел, как первые шеренги споткнулись о незримую стену, как тела, ещё секунду назад полные яростной жизни, обмякли и рухнули, словно сломанные куклы, распластавшись в неестественных позах. Но ужасал не этот кровавый хаос. Ужасал снег. Девственная белизна, оскверненная расползающимися багровыми кляксами. Они множились, сливались, превращая некогда величественную площадь в чудовищный, дымящийся ковёр из плоти и крови. А крики… Они пронзали его насквозь. Не мольбы о пощаде — хриплые, обрывающиеся проклятия, адресованные ему, Николаю, лично. Они лезли в уши, в мозг, скреблись под черепом, словно стая крыс в трюме тонущего корабля.
И тогда он увидел Его. Юный офицер, почти мальчик, рухнул на колени, судорожно прижимая к груди алые, дымящиеся обрубки рук. Его взгляд, чистый, как незамутнённый родник, нашёл императора поверх этой кровавой вакханалии. В нем не было ненависти. Лишь бесконечное недоумение и тихий, невысказанный укор, который обжёг душу сильнее пламени.
«За что?»
Николай шарахнулся назад, отвернулся, споткнулся о собственную тень. Нельзя. Нельзя жалеть. Они… предатели. Но ледяной червь сомнения уже вгрызся в сердце, отравляя его изнутри. Закрыл уши, но голоса не умолкли. Они шептались в унисон с бешеным ритмом сердца: «Убийца… Убийца… Убийца…». Зажмурился, но тьма под веками наполнилась лицами. Бледными, с синевой на дрожащих губах, с широко распахнутыми пустыми глазами, полными невыносимой боли. Все они смотрели на него.
– Это мой долг… – выдавил он хриплым шепотом, но слова повисли в морозном воздухе мёртвым, фальшивым грузом. Какой долг может оправдать этот смрад крови и пороха, эту раздирающую душу тишину, воцарившуюся после залпов? Распахнул глаза. Кошмар не отступил. Он знал — не отступит уже никогда. Он навечно вшит в ткань его бытия, отравленная нить в гобелене его судьбы.
Кабинет тонул в гробовой тишине и густом, почти осязаемом сумраке. Свеча чадила, отбрасывая на стены пляшущие, уродливые тени, похожие на скрюченные тела казненных. Николай сидел, вцепившись в перо окоченевшей, восковой рукой. Чернила на пергаменте давно свернулись чёрной коркой. И тогда из самой гущи теней возник он. Призрак. Мертвенно-бледный, в мундире, пропитанном тёмной, липкой субстанцией, источающем тошнотворный запах прелой земли. Иссушенные, синие губы шевельнулись, и шепот, холодный, как лёд, коснулся сердца, пронзая кожу ледяным касанием:
– Твои руки… Посмотри на свои руки… Они в крови до самого сердца…
Император застонал, пытаясь отмахнуться, изгнать наваждение, но призрак не растворялся в ночи. Дышал в лицо запахом медной крови и сырой земли. Зажмурился, силясь отогнать морок, но образ не отступал, восставал из бездны вины. По рукам, от локтей до кончиков пальцев, разлилось смутное, свинцовое оцепенение. Затаив дыхание, медленно открыл глаза. Кровь. Бурая. Грязная, чёрная кровь пропитывала каждое волокно мундира, каждую клеточку кожи смрадом тяжести и вины. Безымянные, безликие тени офицеров кружились вокруг, шепча свою обвиняющую мантру сорванными криком боли и ужаса голосами.
– Ваше Величество? – Голос Бенкендорфа грянул, как раскат грома в звенящей тишине. Николай вздрогнул, резко обернулся. Шеф жандармов застыл в дверях, его лицо – непроницаемая маска, но в глубине глаз плескалось нескрываемое беспокойство. – Вы не появлялись на приёмах. Я счёл своим долгом удостовериться…
– Ты нарушаешь устав, Александр Христофорович, – Николай попытался придать голосу твёрдость, но тот предательски дрогнул, словно осенний лист на ветру. В голосе сквозила пустота.
– Уставы писаны для живых, Ваше Величество. А вы… вы больше похожи на ходячего мертвеца, – Бенкендорф решительно шагнул вперёд, его тяжёлые сапоги гулко отдавались от паркета, нарушая тишину. – Вам мерещится то, чего нет.
– Оно есть! – Николай вскочил, опрокинув стул с оглушительным треском. Его всего трясло, как в лихорадке. – Они здесь! Все они здесь! И это я… это мой приказ… Я вырвал их из мира! Я!
Бенкендорф, не колеблясь, схватил его за плечи. Сильно, почти больно.
– Они были мятежниками. Их путь был предрешён их выбором. Ваша воля лишь подтвердила приговор закона. Исполнила волю Господа.
– Их путь? – Николай издал звук, похожий на жалкий предсмертный стон, и этот звук был страшнее любого крика. Он уставился на свои дрожащие, чистые ладони, словно ожидая увидеть на них печать проклятия. – Или мой? Ты видишь? Ты чувствуешь этот запах?! Крови! Он повсюду!
– Я чувствую только холод в этой комнате, – глухо сказал Бенкендорф. Его пальцы впились в напряжённые мускулы плеч императора, пытаясь передать через эту хватку не силу приказа, а силу присутствия, силу реальности. – Вы – царь. Вы – оплот. И я – ваша тень, ваш щит. Я здесь. Я не допущу, чтобы призраки сожрали живого царя.
Николай замер. Тепло от этих сильных рук, грубое и реальное, начало медленно пробиваться сквозь ледяной панцирь ужаса, сковывающий его сердце. Он посмотрел в глаза Бенкендорфа и увидел в них не рабскую преданность, а решимость стража, готового заслонить его собой от всего сонма адских видений.
– Александр Христофорович… – голос Николая дрогнул, в нём появилась детская беспомощность. – Они не уйдут…
– Тогда мы будем смотреть на них вместе, – тихо, но непреклонно сказал Бенкендорф. Его рука сползла с плеча на локоть, твердая и уверенная точка опоры в рушащемся мире. Николай почувствовал тепло чужой руки, проникающее сквозь ткань мундира, словно живительное тепло костра в ледяной пустыне. Его взгляд встретился с холодными, но преданными глазами шефа жандармов. В этом взгляде скрывалась не просто слепая верность, но и нечто большее, доселе неведомое.
– Александр Христофорович…
– Я здесь, Ваше Величество, – прошептал Бенкендорф, словно исповедуясь. Его голос стал ниже, почти хриплым от напряжения и внезапно вспыхнувшей нежности. – И так будет всегда.
Николай ощутил, как сковавший душу лёд начал отступать, уступая место чему-то неведомому. Чувству, которое он так долго и отчаянно подавлял, в котором боялся признаться самому себе.
– Ты не оставишь меня?
– Никогда, – твёрдо ответил Бенкендорф, его большая ладонь скользнула вниз, к локтю императора, сжимая руку в ободряющем рукопожатии.
И в этот миг Николаю показалось, что призрак отступил, словно его и вовсе не было. Но в душе осталась искра. Едва уловимая, но жгучая, как раскалённый уголь. Надежда.