Уверовавшему в Меня

«Уверовавшему в Меня... дела большие сих сотворит» – Ин. 14:12

«Обративший грешника от ложного пути его спасёт душу от смерти и покроет множество грехов» (Послание Иакова 5:20)

Часть 1. Вера.

Прошло много времени с тех пор, как на ночном небе над военным штабом взошла первая звезда. Было глубоко за полночь. Разговоры вокруг длинного стола, заваленного картами и чертежными инструментами, не стихали. Огонёк свечи растягивал тени присутствующих по стене, они дрожали в нерешительности, пока их владельцы сосредоточенно хмурили брови и нависали над планировкой. Шло обсуждение перехвата повозок с оружием.

Ланс сидел в окружении капитана и остальных лейтенантов. Он сильно старался сфокусироваться на задаче, но получалось плохо. Последнее время его интуиция не могла оставить его в покое, постоянно диктуя тревожные мысли. Как можно было давать этому мешать его работе?

Эта кучка главнокомандующих – лидеры вооруженных сил, группа ответственных за выполнение приказов и обеспечение порядка. Головная часть этой адской машины войны, бездушного механизма, перемалывающего всё живое. Без них бы все давно рухнуло.

Ланс задумался.

“Без меня бы все давно рухнуло”.

Так ли это?

Возможно, и так.

На какой-то момент тихий шёпот говорящих перешёл в громкий, а затем и вовсе в крик – вспыхнул спор, но сразу после наступила гробовая тишина. Кто-то из присутствующих достал и нервно закурил трубку.

Тишину прервал звонкий стук в дверь.

Почти все резко обернулись на источник звука. Не дожидаясь ответа, дверь отварилась и в нее в размаху толкнули одного из солдат. Над ним стоял унтер-офицер, все еще пренебрежительно держа того за шкрику.

Ланс непричастно перевёл взгляд на эту сцену, как вдруг вздрогнул:

“Вэниант?..”

– Товарищ капитан, товарищи офицеры! Разрешите обратиться, – громоподобный голос, едва сдерживая смех, разлился басом по комнате.

– Докладывайте, – сухо отозвалось с другого конца комнаты.

– Догадывались ли вы, что в рядах наших армейских, – он снова с трудом сдержал смешок, выдвигая Вэнианта вперед, – завёлся проповедник?

Все уставились на Вэнианта. Он старался подняться с колен, опуская голову в смятении. Сейчас ему не хотелось смотреть в глаза никому из присутствующих, но он знал, что все так и норовились поймать его взгляд.

– Не просто проповедник, а читающий вслух солдатам старую версию Священного Писания, – уточнил унтер-офицер, – вы представляете? Говорят, выдумки солдатам рассказывает! Всё переиначил, диверсант!

Капитан, тяжелая, неподвижная до этого глыба, медленно откинулся на спинку стула. Уголок его рта дрогнул.

– Проповедник, значит? – его голос был похож на скрип ржавых петель. – В наших-то условиях? Давно я так не смеялся.

Вэниант наконец приподнялся, взгляд его уперся в сапоги капитана. Они были пыльные, в сколах. Конечно, он сразу понял, о каких текстах речь.

В памяти возник эпизод: полутемный кабинет в семинарии, запах старых книг и воска. Седая борода наставника, его рука, протягивающая потрепанную, переписанную от руки тетрадь. “Храни, – шептал старик-священник, – и помни: истина не должна быть удобной”. Там были главы, которых теперь уже почти нигде не найти. Главы, где милосердие ещё ставилось выше долга, прощение выше мести, а война однозначно порицалась. Король Роланд, дед нынешнего правителя, начавший войну, в своё время счел их опасными. Он вычеркнул их, словно ненужную строку из приказа. С тех пор старые списки передавались тайно, из рук в руки, как крамола. А Вэниант выучил их наизусть. Чтобы не забыть.

– Заключенный играет в священника, – капитан фыркнул, и дым от трубки поплыл к потолку густыми кольцами. – Забавно. Очень.

Слева от Ланса, лейтенант Гэрт, всегда безупречный и холодный, как штык, поставил чертежный циркуль на карту с тихим щелчком.

– Забавно, – повторил он без единой истинной нотки веселья. – Особенно если учесть, что из его взвода неделю назад сбежали двое. В такую метель. Интересно, о чем он с ними беседовал накануне?

Напряжение повисло в воздухе. Ланс почувствовал, как по его спине пробежала раскаленная волна. Его пальцы сами собой сжались под столом, врезаясь ногтями в ладони. Он видел этих двоих. Не в метели. В лесной тишине, уже после того, как Вэниант, бледный от отвращения, прошептал ему на ухо: “Они хвастались… пленной девушкой из соседней деревни…”. Ланс тогда только кивнул. Он пообещал “провести с ними беседу”. А потом повел их в чащу и провел. Навсегда. Сейчас же их трупы, укрытые полуметровым снегом, оборачивались ложью против и без того униженного и испуганного Вэнианта. Его злость, горькая и отчаянная, подкатила к горлу.

– Ну что, проповедник? – Капитан вперился в Вэнианта. – Комментарии будут? Или только солдатам твои басни полагаются?

Вэниант поднял голову. Лицо его было серым от усталости и напряжения. Он выглядел подавленным, глубоко в душе чувствовал себя оскорблённым этим грубым смехом. В таких ситуациях изредка ему вспоминались моменты из детства, когда его сердце было еще настолько чисто, что он даже не понимал, когда над ним пытались зло подшутить. Жизнь закалила маленького мальчика, столкнув с суровой реальностью, теперь он понимал, когда над ним издеваются, но по-прежнему он не платил обидчикам их же монетой.

Он собрался с мыслями и ответил как есть:

– Я… я не призывал их к побегу, – голос его был тих, но слова оставались понятными. – Я общался с ними как со всеми, я лишь… дал им шанс быть услышанными. В таких условиях бегство – это самоубийство, верно? Я ведь не готовлю самоубийц…

– А кого готовишь? – встрял другой офицер, – Если не беглецов, то кого? Чего добивался, пересказывая свою… ересь?

Вэниант на миг закрыл глаза, будто собирая силы.

– Я хотел… чтобы они помнили. Что даже здесь, на краю, можно не растерять всего. Что можно выбрать остаться человеком. Хотя бы отчасти.

Сначала тишина. Потом сдавленный хрип. Затем комната взорвалась грубым, гулким хохотом. Смеялись все, кроме Ланса и самого Вэнианта. Смеялся капитан, давясь дымом. Смеялся Гэрт, криво улыбаясь. Смех катился по стенам, растекался, сливался в один презрительный гул. Ланс сидел, окаменев. Он не видел ничего, кроме искаженных весельем лиц. Каждое из них казалось ему теперь маской, за которой скрывается та же пустота, что и в нем самом. Но они смеялись. А он – нет. Почему? Почему он отличается, почему он понимает, а они нет? Ненависть, черная и тягучая, словно деготь, наполняла его изнутри, поднимаясь от сжатых кулаков к вискам.

Капитан, отхохотавшись, вытер ладонью глаза.

– Человеком… Ну ты даешь. Ладно. Ответь тогда на вопрос, “человек”, – он наклонился вперед, и в его глазах вспыхнул хищный огонек. – Веришь ли ты, в своем неисправимом идеализме, что тот, кто однажды стал палачом… чьи руки по локоть в крови… может измениться? Может снова стать… хорошим?

Смешки стихли, перейдя в напряженное шипение. Все смотрели на Вэнианта. Ланс, казалось, перестал дышать.

Вэниант стоял под этим взглядом, под тяжестью вопроса, который очевидно был ловушкой. Как же кололо сердце то, что он был лишь козлом отпущения для командира и лейтенантов, как нечестно было, что он берёт на себя всю тяжесть их собственных преступлений и жестокости системы. Он медленно перевел взгляд с сапог капитана на его лицо. Потом обвел глазами комнату, встретился взглядом с Лансом – на долю секунды. В его глазах не было страха или вызова. Только усталая, непоколебимая серьезность.

Ответ прозвучал на фоне тишины как удар колокола:

– Да.

Часть 2. Защита.

“Да”.

И снова хохот, еще громче, еще издевательски. Но Ланс его не слышал. Он сидел, пронзенный этим словом. Оно явилось перед ним чем-то невероятным. Да. Он верит. Он, знающий о Лансе все – или почти все. Он, видевший всю неприятную, отвратительную изнанку военной жизни. Он верит, что убийца и вроде самого Ланса… имеет шанс исправиться.

Весь цинизм, вся ярость, вся грязь вокруг, теперь задевающие Ланса лично, на миг потеряли вес. Осталось только это тихое, безумное “Да”, которое жгло ему душу сильнее любого стыда, любой злости на других.

Внезапно, командир тяжело вздохнул и опустил взгляд обратно на карты на столе.

– Этот щенок меня позабавил, – А затем добавил, обращаясь к Вэнианту, – благодари свои небеса, что сегодня я благосклонен и не дам тебе сурового наказания. В чьём взводе солдат?

Ланс поднялся с места.

– Какое бы наказание ты дал нашему… проповеднику?

Он всегда была крайне жесток по отношению к провинившимся. Его собственная дисциплина никогда не позволяла ему допускать ошибок и он категорически не разрешал их и другим. Вэниант мысленно приготовился к худшему, зажмурившись на секунду.

Ланс нервно сглотнул, смотря куда-то в пустоту, сквозь стены.

– Назначу его на самые тяжелые работы… на три дня.

– Бывай.

Наконец, Вэнианта отпускают.

Совещание продолжалось еще какое-то время, но обсуждение едва ли продвигалось дальше. Ланс думал о произошедшем. Доносчик все еще где-то был. Его поражала мысль, что тот, кто сдал Вэнианта, вероятно еще недавно ел с ним из одного котелка, делил хлеб и соль. Сколько еще в их рядах тех, кто поступил бы так же? Сколько тех, кто посмеялся бы с него? Сомнений нет – ещё достаточно.

Когда все наконец разошлись, в штабе повисла тишина. Ланс еще несколько минут сидел, глядя на дрожащий огонек свечи. Потом резко встал, откинув скрипящий стул. Ему хотелось выйти на воздух, вместо того чтобы сразу пойти к своему месту он свернул в сторону.

Вэнианта он нашел у домиков солдат. Тот стоял, прислонившись к обледеневшему бревну стенки, и смотрел в звездное небо. Его фигура в поношенном солдатском пальто казалась неестественно хрупкой, потерянной. Увидев приближающегося лейтенанта, он выпрямился, приняв вид солдата, ожидающего приказа. Во взгляде мелькнуло что-то жалостливое.

– За мной, – бросил Ланс, не замедляя шага.

Они шли молча, заледеневший слой снега хрустел под сапогами. Ланс чувствовал на себе пристальный, тяжелый взгляд сзади. Вряд ли он на самом деле боится его сейчас, так ведь?

Ланс привел его в свой домик – отдельную избушку, служившую ему сейчас кабинетом и жильем. Затворил дверь. Печь тлела, отдавая какое-никакое тепло. Он жестом указал на табурет, сам сел на край своей койки.

Желтый свет керосиновой лампы рванулся вверх, осветив лицо сидевшего напротив. У Ланс любил раз за разом вглядываться в эти знакомые, родные черты, каждый раз он находил для себя в портрете Вэнианта что-то новое. Через пару мгновений он поставил лампу на столе, прямо за ними. Светло-золотые пряди, подсвеченные ей, вдруг будто вспыхнули ярким ореолом вокруг головы Вэна.

“Почти нимб…”.

Само лицо осталось в полумраке, с тенью от длинных ресниц на щеках.

“Как же он красив”.

Эта красота была невыносима. Казалось, с этой средой он контрастировал буквально всем. Агнец посреди волчьего выводка, даже не понимающий, почему зубы вокруг щелкают именно на него.

– Я не призывал их к побегу, – снова тихо начал Вэниант, опережая вопрос. – Я просто… слушал их. Всех слушаю. А они… рассказали, как они… с той девушкой… Я пришел к тебе. Ты сказал, что разберешься.

– Я разобрался, – лишенным всяких интонаций голосом произнес Ланс.

Он следил за тем, как понимание медленно настигнет Вэнианта. Тот не спросил “как”. Наверное, это было так предсказуемо. И так глупо, особенно после слов о его вере в исправление убийц.

Ланс всегда прекрасно знал, что участвовать в круговороте насилия – его единственный выход, его естественная роль, по-другому уже не может быть, и он ни за что на свете не поставил бы под сомнение справедливость своих поступков, но конкретно в этой череде событий всё вдруг начинало казаться неправильным. Тем не менее, он собрался с духом и спросил:

– Кто из заключенных донес? Кто тебя сдал?

Вэниант отвел глаза. Его пальцы непроизвольно сжали край табурета, на котором он сидел.

– Я не знаю.

– Не ври. В таком взводе всё сразу становится известно. Кто?

Молчание затянулось. Ланс почти мог видеть ход его мыслей, как эту секунду сражаются в нем и страх, и принципы, и что-то еще – упрямая, глупая вера.

– Они все… не ведают, что творят, – еле слышно произнес Вэниант.

Удивительно, с каким сочувствием он говорил о чем-то таком. Как он вообще смеет? Словно их пороки были какой-то тяжелой болезнью, которая затуманила им разум против их же воли, а не осознанным выбором. Будто она обрекла их на страдания, на неизбежную гибель, и теперь они больше заслуживали жалости, чем порицания. Это вызывало кучу противоречивых, сложных эмоций.

Сначала Ланс чувствовал, как вновь начинает кровоточить внутри открытая рана от ощущения несправедливости, тут же непонимание отзывалось возмущением, обидой, в явной противоположности характера Вэнианта он видел для себя вызов, и в то же время это было что-то столь недостижимое и хрупкое для него самого, столь принимающее и дающее надежду, что он справлялся со своими порывами, направляя их на желание защитить.

– Страх, злоба… они ослепляют, Ланс. Выходит, выдавать другого становится нормой. Я не могу… извини. Извини меня.

Он не может. Конечно. Он же тоже другой, не как они. Не как он сам.

– Ладно, – резко выдохнул Ланс, отворачиваясь. – Иди. Наказание в силе. Завтра с рассветом на трудовые работы.

Вэниант медленно поднялся, постоял секунду, словно что-то хотел добавить, но лишь кивнул и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Часть 3. Расплата.

Ланс остался один. В мыслях все еще звенело это “Я не могу”.

Он подошел к столу, взял тяжелый армейский нож в кожаном чехле, положил его на ладонь, взвешивая.

Кто? Кто же это был, как узнать?

У Ланса был только один инструмент. И он знал, как им пользоваться. Он не стал ждать рассвета и вышел в холодную ночь. Прямо сейчас ему нужен был один человек.

Иногда, когда Лансу удавалось поймать кого-то на вранье или перехватить очередной бегущий по отрядам слушок, он в шутку говорил: “Попробуй от меня скрыться – у меня везде глаза и уши”. По правде говоря, это было недалеко от истины, и объяснялось не так его положением в иерархии, как реальным умением налаживать нужные связи и обменивать информацию.

У Ланса был доверенный заключенный. Он нашёл его быстро, на привычном месте. Разговор был короткими предельно ясным: “На Вэнианта донесли. Кто?”.

– Новенький. Клод. Язык без костей, потому что рот не закрывает, всем вечно хочет угодить, – Ланс кивнул, оставил банку тушенки, пожал солдату руку и вышел.

Дело оставалось за малым.

Разыскать Клода тоже не составило труда, тот разводил костёр перед одним из временных сооружений.

Это был совсем молодой парень. Во всем его силуэте читалась некая невротичность и тревога, которую ему с трудом удавалось в себе не выдавать. Кажется, он действительно боялся фронта. Боялся тех, кто сильнее. Боялся смерти. Он еще не догадывался, что стратегия, которую он выбрал для выживания, кажется, вовсе не помогла ему уйти от наказаний, обелив свой образ в чужих глазах, а наоборот.

– Со мной, – крикнул Ланс, как обычно не глядя на того, кому отдается приказ. – Нужно помочь в лесу. Похоронную команду подкреплю.

Клод мгновенно вскочил, кивая.

– Так точно, товарищ лейтенант! Слушаюсь!

Их дорога в лес была немой. Ланс шел впереди, не оглядываясь, слушая, как мельтеша плетётся за ним новичок. Тот, кажется, пытался что-то говорить, бормотал про холод, про честь службы, задавал дурацкие наивные вопросы. Ланс не отвечал. В ушах у него стоял прежний гул, тот самый, из штаба. Смех. И поверх него его тихий голос: “Они не ведают, что творят”.

Лес встретил их прежней гробовой, снежной тишиной. Величественные сосны возвышались своими верхушками до самых небес. Здесь, в чаще, куда уже не доносились звуки лагеря, Ланс остановился.

– Здесь, – сказал он.

Клод встал на месте, озираясь. Ни могил, ни инструментов. Только снег, эти исполинские деревья и Ланс, медленно поворачивающийся к нему лицом.

– Товарищ лейтенант? А… а где же работа?

Здесь его никто не услышит. Тут все произойдет быстро. Ланс уже вынул нож. Его любимый, верный клинок, вершитель судеб. Сейчас он не чувствовал ничего. Пустоту. Это была просто миссия. Устранение угрозы. Устранение крысы, которая осмелилась тронуть то единственное, что… Он отсек мысль.

– Работа? Работа здесь, – тихо сказал Ланс и сделал шаг вперед.

Что-то внутри Клода ёкнуло острым холодом и быстро спустилось от груди вниз. Он попятился назад.

– Нет… товарищ лейтенант, я же… что я… – сугроб не дает отступить ему сильнее, он запинается и падает, теряя равновесие.

Объяснений не последовало. Ланс взмахнул рукой. Быстро, точно, как делал это десятки раз. Десятки, сотни? Не важно. Удар пришелся по шее. Глухой, влажный хруст. Шипение вырывающегося из легких воздуха. Клод рухнул на спину, в снег, уже не крича, лишь хрипло булькая. Кровь хлынула темным, почти черным фонтаном на снежную гладь, снег под каплями таял и проседал.

Ланс отступил на шаг, переводя дыхание. Сделано. Теперь ему просто нужно уйти, просто…

Крика не было слышно, но шум в его голове не стихал. Что это? Это вновь смеялись они. Капитан. Его товарищи. Все они, их рожи, искаженные презрением, плясали перед глазами. А позади них Вэниант. На коленях. С опущенной головой. Его позор. Его унижение. Нет ничего хуже, чем быть таким образом угнетённым, униженным! Ланса тошнило от одной мысли о том, чтобы побывать в такой позиции вновь, в его памяти всплывали ужасные сцены из прошлого и сейчас ему хотелось мстить, только мстить. Бедный Вэниант. И ведь все из-за этой… твари, которая теперь истекала кровью у его ног.

Красный туман заволакивал его разум.

– Тварь, – прошипел Ланс сквозь стиснутые зубы и пнул тело сапогом.

Оно безжизненно перекатилось на бок.

– Тварь!

Он рухнул на колени рядом и всадил нож в грудь. Раз. Еще раз. Не целясь. Протыкая пальто, ткань, плоть.

– Из-за тебя! – удар в живот.

– Из-за всех вас! – удар под ключицу.

Клинок входил со звуком, будто он много раз подряд пробивает мешок.

Ланс не видел ничего перед собой, только образы, всплывающие в его голове. Все эмоции, что они вызывали у него, он вкладывал в силу ударов.

Кажется, насилие – это правда замкнутый круг. Возможно ли разорвать его лезвием этого клинка?

Он замер, занесши руку для очередного удара. Попытался отдышаться, пар от его дыхания соединялся с паром от горячей крови. Руки в алом цвете по локоть, на его лице очевидно брызги, но он не увидит их со стороны. Перед ним беспорядок. Страшный, изуродованный беспорядок.

Что-то остановило его?

То самое решительное “да”, так внезапно вновь вспыхнувшее посреди его личного ада.

Рука, сжимающая окровавленную рукоять, дрогнула и бессильно опустилась. Нож глухо упал на промерзлую землю. Он отполз, упираясь ладонями в липкий, розовый от крови снег, и поднял голову.

Верхушки сосен. Небо. Редкие звезды. Посреди них одна самая яркая:

“Да”.

Ланс медленно, с трудом поднялся. Не глядя больше на то, что осталось от Клода, он развернулся и пошел прочь.

“Ты всегда сиял не благодаря, а вопреки”.