Утром, мой брат меня встречал

Их трое в комнате.

Все трое молчат.

Альберт глядит в окно, бессмыслено пожирая взглядом пустоту разверзшихся далей. В его жестах бьется нервозность, в глазах — ничего, кроме пустоты. Если бы он курил, как это столь часто делает Адам, он бы выкурил пачки три так точно.

Адаму хочется сделать что-нибудь, чтобы привести его в себя: коснуться губами теплой шеи; обнять, тихо и робко, дать понять, что он рядом. Адам не так хорош в поддержке. Его забота резкая, пронзительная, оттеняющая, поэтому сейчас она сделает только хуже. Альберт вот умеет поддерживать ненавязчиво, незаметно: мимолëтным жестом, добрым словом или успокаивающей улыбкой. Адам не умеет так. Лучшее, что он может сейчас сделать — это сидеть молча на стуле и ждать.

Отец восседает во главе стола, напряженный как струна. Он злится. Он в холодном бешенстве, которое разольется подобно бензину по всей этой комнате, превратя ее в пепел. Адам понятия не имеет, о чём он думает сейчас, да и, если честно, не хочет знать. Ясно, что ни о чём хорошем.

Тишина висит тяжелой пеленой. Воздух из-за неё кажется таким густым, что Адаму трудно дышать. Ему отчаянно хочется вскочить со своего стула, кажущегося электрическим в данной ситуации, и высунуться в окно.

Атмосфера давящая.

— Если хочешь спросить что-то — спрашивай.

Адам с трудом узнаёт голос Альберта. Он севший, хриплый, режет слух своей вымученностью.

— Не знаю даже, с чего начать, — холодно произносит отец, не глядя ни на кого из них. — Слишком много у меня к вам вопросов.

— Не стесняйся, — Альберт усмехается и поворачивается к ним двоим. Рядом с ним стоит пепельница, и Адаму безумно хочется закурить. — Спрашивай всё.

— Что я вообще увидел?

Адам роняет, не думая:

— Секс.

Альберт оглядывается на него. Дëргает уголком губ, улыбается нервно и натянуто. Забавно, но неуместно.

На бледных щеках отца вспыхивают ярко-алые пятна. Он тоже смотрит на него, но вот только в его глазах ни намёка на веселья.

— Спасибо, Адам. Я хорошо разглядел то, что ты делал со своим братом, но я рад, что ты решил всё-таки назвать вещи своими именами.

— Можно было и не разглядывать, — тихо бросает Альберт, нервно теребя свои пепельные волосы.

Взгляд отца пронзает его таким холодом, что по спине пробегают мурашки.

Адам всегда его боялся: ни тени, ни намека не было ни на любовь, ни на уважение. Отец сначала молчал и смотрел — наблюдал, как наблюдают, за диковинной зверушкой в зоопарке или в цирке, а затем приходила отвратительная вспышка гнева.

Адам ощущает себя заложником какой-то уродливой клетки: рот он открыть не может, потому что любое его необдуманное слово станет той самой искрой, которая разожжёт здесь адское пламя, способное сжечь всю квартиру, превратив их троих в уродливые груды пепла, однако и просто уйти Адам тоже не может, потому что, он, и именно он, должен ответить за произошедшее.

Терпение – великий дар, к которому Адам сейчас и прибегает, судорожно дожидаясь, пока кто-нибудь из этих двоих продолжит разговор.

Тишина заставляет его вновь и вновь прокручивать в голове моменты последнего дня.

Возможностей остаться наедине друг с другом у них невероятно мало. Адам всегда знал, что времяпрепровождение вдали от брата его неслабо беспокоит, но в последнее время одинокие тяжёлые дни в цикле приключений работа-съемная квартира Альберта выжимают из него все силы.

Он приходит поздними пятничными вечерами, никогда не говоря, чем занимался, но всегда с бесячьим огоньком в светлых глазах.

Он не ужинает, только курит, глядя на светящуюся вдали линию горизонта. Отстранённо улыбается каким-то своим мыслям, пока сигарета медленно тлеет у него между пальцев. В окне сияет метель, неприятно холодя кожу Адама сквозь тонкую холщовую рубашку, но ему плевать абсолютно. Адам поглядывает на брата исподлобья, любуясь его по-домашнему растрепанными волосами. Альберт ловит его взгляд и усмехаясь спрашивает:

— Ты фильтр жуёшь что ли?

Адам смеётся, мимолётно трогая его за плечо и кивает на дверь.

— Пойдем. Я всё.

В квартире они топчутся в коридоре несколько минут. Адам неловко стягивает отсыревшую рубашку, и оставаясь топлес, пихает руки в карманы узких джинс и смотрит на брата с долей нетерпеливости во взгляде. Альберт смотрит на часы.

Минуты тянутся слишком медленно.

В конце концов, закатив глаза, Альберт тянется навстречу и обнимает брата, умиротворенно касаясь руками до голой кожи. Адам зарывается в его растрепанные волосы пальцами и тянет к себе, чтобы поцеловать. Альберт отвечает и тихо выдыхает. Адам толкает язык между его губ, и тот поддаётся легко и спокойно.

В постель они перебираются быстро, по инициативе Адама, который тащит Альберта за собой так нетерпеливо, будто они полгода были в разлуке. Альберт посмеивается, обнимает, отвечает на голодные поцелуи и льнёт к ласкающим рукам. Адам забирается ладонями под его рубашку и быстро стаскивает ее, кидая куда-то в задний угол комнаты.

— Ты чего, куда торопишься? Боишься, что не успеем? — спрашивает Альберт, поглаживая Адама по плечу. — Вся ночь впереди.

Адам утыкается лицом в его шею, сбивчиво целует, заставляя запрокинуть голову.

— Да я кое-что новенькое хотел предложить.

— И так не терпится попробовать? — уточняет Альберт, — Что придумал?

— Как давно мы спим вместе? — Адам игнорирует вопрос и начинает издалека.

— Полгода? — Альберт в растерянности замирает.

— Полгода. Мы трахаемся уже полгода, и ни разу за это время я не был сверху.

Не то, что бы это сильно беспокоит Адама, его вполне устраивает происходящее между ними. Альберт нежен и внимателен в постели, не имеет ничего против экспериментов. Адаму нет никакого дела до позиции, поэтому раньше он и не брыкался особо, когда его прижимали к атласу постели, раздвигая коленом узкие ноги.

Но всё-таки.

За полгода они перепробовали столько всего, но Адам ни разу не был сверху. Это не то, что бы странно, но всё-таки немного подозрительно. Альберт всегда отзывчив к любому предложению: его можно придушить, потянуть за волосы, укусить, да, Господи, что угодно, вряд ли вселенная схлопнется, если Альберт окажется снизу.

Такая нехитрая штука, как смена позиций — единственная вещь, которую они так и не пробовали. И это при том, что в самом начале Альберт с честной мордашкой доказывал Адаму, что «ему нет никакой разницы: сверху быть или снизу».

Повисает тишина. Адам внимательно глядит на брата, пока тот, резко нахмурившийся и помрачневший, отстраненно смотрит куда-то в стену.

Ничего нового и интересного на этой стене нет. Адам уверен, что за те пару лет, пока Альберт живёт в этой комнате, он успел уже выучить отсутсвие узора на обоях наизусть. Поэтому он прокашливается, привлекая внимание, и, когда Альберт поворачивается, дёргает головой, ожидая каких-то действий с его стороны.

— Ты хочешь попробовать поменяться? — уточняет Альберт.

Адам кивает, и Альберт продолжает:

— Не уверен, что смогу.

— Как абсолютный специалист по долбёжке в задницу, могу заверить, что это не так трудно, как может показаться на первый взгляд.

Альберт улыбается, но ни в его взгляде, ни в его отчужденно-напряженной позе, нет абсолютно никакого веселья, только странная скованность. Адам вздыхает, проводит ладонью по светлым волосам и поворачивает голову, чтобы поймать взгляд брата своим.

— В чём проблема?

Для него не секрет, что у Альберта в голове куча загонов. Он вообще весь состоит из загонов, хоть и скрывает это мастерски. К своим двадцати он научился не подавать виду, улыбаться, отшучиваться, молчать и делать вид, что ничего не услышал — жизнь с отцом и желание ему потакать во всех начинаниях сыграли свою роль, превратив Альберта в эдакую улыбающуюся куклу.

Однако Адам все приёмчики брата успел выучить наизусть, потому что иначе Альберт давно бы отстранился от него, протянув между ними проволоку холодного отчуждения. Приходилось читать между строк, высматривать малейшие изменения в янтарном взгляде и следить — сейчас он смеётся над твоей шуткой, а потом будет ходить с подавленным видом, уверенный, что там был какой-то подтекст.

— Просто, ну, знаешь, одно дело, если бы мы попробовали и тебе не понравилось, и другое, если у тебя в башке какой-то блок стоит, и поэтому отказываешься. Попытка же не пытка, понимаешь?

— Понимаю. Наверное, дело здесь в доверии.

— Ты мне не доверяешь?

— Нет. Нет, не то чтобы, просто… — Альберт неопределённо пожимает плечами, приоткрывает рот и тут же закрывает. — Не знаю. Сложно объяснить.

Тяжёлый случай.

Адам отстраняется от Альберта и встаёт с постели. Усаживаясь в ногах у брата, Адам пронзительно глядит в его глаза, понимая, что на трезвую голову рыться в голове Альберта рискнул бы только специалист, но к специалисту он и под страхом смерти не пойдёт, потому что «всё у меня в порядке, и, вообще, врачи эти только хуже делают».

Физическая близость брата несколько развязывает язык Альберта, и он снова пытается излить мысли в слова:

— Дело не в том, что я не доверяю тебе, просто… — Альберт проводит рукой по переносице. — Мой разум воспринимает это как слабость, как подачку.

— То есть когда мы занимаемся, кхм, любовью, ты воспринимаешь меня не просто как принимающего партнёра, но как, — Адам задумчиво поднимает глаза к потолку, — более слабого и зависимого?

— Нет! Чёрт, нет, — Альберт качает головой. — С учётом твоих приключений можно сказать, что намного опытней, я воспринимаю тебя даже выше равного, не считаю ни слабым, ни зависимым, ни, не знаю, вставь сюда любое ругательное слово.

— То есть когда речь идёт обо мне, то всё нормально, но когда ты перекладываешь это на себя, то возникает вот эта вот херня со слабым, зависимым и дальше по списку?

Альберт снова смотрит в стену и говорит тоже куда-то в ту сторону, тихо и почти неразличимо:

— Получается, что да.

Адам поджимает губы.

— Ну что сказать. Пиздец.

Альберт согласно кивает: лучшего слова и не подобрать. Пока Адам раздумывает о том, что ещё сказать, чтобы убедить Альберта в том, что он не собирается воспринимать своего драгоценного брата как слабого и зависимого только из-за того, что он решил довериться и подставиться, Альберт нервно дёргает пальцем прядь волос.

Резкое покашливание со стороны отца вырывает Адама из воспоминаний о совсем недавних событиях.

— Это был единичный случай? — спрашивает отец.

Адам открывает рот, но не успевает сказать ни слова.

— Нет. Мы спим вместе уже полгода, — отвечает Альберт.

Прямо, чётко и честно. Адам допускает мысль о том, что Альберт готовился к этому разговору с того самого дня, когда они переспали в первый раз — прокручивал всё в голове, подбирал слова, продумывал ответы отца и свои ответы. Альберт был слишком тревожным человеком, поэтому и верил в такие возможности. И Адам, не веривший в них, был совершенно не рад, что они всё-таки претворились в жизнь.

— Почему?

Адам щёлкает зажигалкой. Ледяной взгляд отца заставляет убрать ее в карман узких джинс. Безумно хочется курить.

– Пожалуйста, конкретнее. Что почему? – устало говорит Альберт.

— Почему Альберт? — отец шипя переводит взгляд с одного на другого и продолжает, обращаясь к нему. — Почему?

Альберт пожимает плечами. Он всегда был довольно откровенным с отцом, но сейчас ему совершенно не хочется просвещать отца в подробности.

— Нет, я могу понять, — Яков нервным жестом трёт переносицу. — вы ещё молоды, не отдаёте себе отчёта в своих действиях и их последствиях. Может быть, вам кажется, что вы бросаете вызов самой системе, раз делаете всё это друг с другом. Может быть, вам кажется, что это делает вас лучше, – отец презрительно хмыкает, – чем вы есть на самом деле. Может быть, ты, Адам, даже выбрал Альберта, потому что все другие варианты казались тебе слишком банальными и обыденными.

За кого отец его принимает? Адам фыркает, но молчит.

— Но ты, Альберт?

— Что я? — отстраненно спрашивает Альберт.

— Неужели тебе настолько тяжело строить отношения с коллегами, что ты решил вместо этого совратить своего брата?

Альберт давится, закашливается свежим порывом ветра, и Адам дёргается на стуле, порываясь подняться и подойти. Альберт останавливает его коротким жестом. Смысл слов отца до Адама пока не доходит — точнее, не полностью.

— Прошу прощения? — с губ Альберта срывается тихий вдох раздражения. — Совратил своего брата? Вот как ты это видишь?

— Как есть. Это называется сделка с совестью. С совестью и с законом. – глаза Якова угрожающе блестят. – Ни один нормальный человек не пойдёт на такое.

Альберт кривит губы. Может, у него и есть аргументы в свою защиту и в защиту Адама, но это не очередное судебное разбирательство. По крайней мере, все не должно было идти к этому.

— Прошу прощения, — пользуется замешкой брата Адам, — в смысле “выбрал совратить своего брата”? Я, что, настолько плохой, что ты не рассматриваешь вариант, в котором мы сошлись как два равных партнëра?

Отец устало вздыхает, будто ему не хочется тратить на всё это своё драгоценное время. Он обращает на Адама взгляд, и в нём по-прежнему лишь отвращение с примесью липкой злости.

— Я надеялся, что ты сам всё поймёшь.

— Пойму что? — Адам оглядывается на Альберта, но тот сверлит отца раздраженным взглядом, нервно дёргает ногой. Он, кажется, тоже всё понимает без лишних объяснений. — Хватит говорить загадками. Либо говорите всё прямо, либо вообще не будем ничего обсуждать.

— Я думаю, он имел в виду… — начинает Альберт, но отец перебивает его.

— Меня не так сильно травмировало то, что я увидел, Альберт. Я ещё способен изъясняться сам.

Альберт поднимает вверх обе руки, принимая поражение.

— Тогда объясни Адаму всё, а не усугубляй положение пассивной агрессивной, и без того тошно, – Альберт пересекает черту, потому что отец, в бешенстве глядя на него, шипит, гулко растягивая слоги.

— Не смей меня учить, щенок.

Несколько мгновений все трое молчат, а затем отец абсолютно бесцветным голосом продолжает.

— Всё лежит на поверхности, но в силу твоего ограниченного ума я могу понять, почему ты либо не додумался, либо просто не хотел признаваться себе в этом: Альберта, в отличие от тебя, ждёт блестящее будущее, в котором он может найти кого угодно и быть с кем угодно, а вместо этого он выбрал тебя. Тебя. Посмешище семьи Новаков.

— Чего?.. Вы… да как вы смеете? — Адам сводит брови к переносице, резко вскакивает со стула и начинает наматывать круги по комнате. Диалог, начатый равными, быстро превратился в отступление в очередной раз униженного сына. Альберт пытается сжать его руку, чтобы оставить, но Адам вырывается. — Так в открытую оскорблять меня.

— Ты был ограниченным ребёнком, который вырос в ограниченного взрослого. В отличие от тебя, у Альберта хотя бы есть стержень — полагаю, именно это тебя и привлекло.

В комнате снова повисает тишина, ещё более гнетущая. Адам, застывший неподвижной статуей, резко сжимает руку — и всё-таки достает из кармана пачку. Альберт смотрит на отца полным ненависти взглядом.

Это было слишком.

Какого чёрта он вообще сказал это?

Адам морщится, сразу же догадываясь.

Естественно. Стоит только вспомнить, в каком именно виде застал их отец.

В комнате жарко и душно.

Адам облизывает сухие губы, проводит ладонью по лбу, убирая с него прилипшие пряди, и тихо выдыхает. Лежащему под ним Альберту не легче, он тоже весь взмокший и раскрасневшийся, дышит тяжело и глубоко, смотрит на Адама слегка растеоянным взглядом.

— Я продолжаю?

Альберт сглатывает. Адам следит за тем, как дëргается его кадык, как он приоткрывает рот, чтобы пробормотать:

— Да, продолжай.

Адам кивает и одним движением толкается до упора.

Ему чертовски хорошо сейчас, и приходится держать себя в руках, чтобы не кончить сразу же. Альберт замирает, давая им обоим привыкнуть — это тяжело, вообще всё, что происходит между ними сейчас — это одно сплошное "тяжело". Он должен был сразу предположить, что всё пойдёт совершенно не так, как задумывалось изначально, что его вдруг поведёт от теплого, доверчивого взгляда Альберта; от его полустонов в ответ на каждое одобрительное слово; от того, как уместно и естественно он смотрится на коленях с членом во рту.

Альберт не открывался раньше с такой стороны. Нет, Адам замечал, конечно, иногда то, как поблëскивал у него взгляд, стоило только выдать что-то вроде «Боже, ты так хорош, не останавливайся».

Да и, если подумать, за навязчивым желанием Альберта доставить удовольствие, за его готовностью буквально игнорировать себя не могло не скрываться что-то… вот такое.

— Адам, — хриплый голос Альберта заставляет Адама вздрогнуть и сильнее сжать пальцами простынь, — всё в порядке, я готов, прошу… двигайся.

Адам слабо улыбается.

— Я знаю. Но внутри тебя так хорошо, что если я сейчас начну двигаться, то сразу кончу.

Альберт шипит на него сквозь сжатые губы, краснеет и пытается отвернуться, но Адам ловит пальцами его подбородок, не давая сделать этого.

— Прекрати это, — просит Альберт.

— Зачем? — тихо спрашивает Адам. — Я же вижу, что тебе нравится, когда я это говорю.

Это сложно отрицать. У Альберта стоит крепко, ещё с самого начала, с тех пор, как Адам только прижал его к кровати. Как обычно, выдержка у него поразительная, о чём Адам говорил уже неоднократно, тем вкрадчивым и довольным тоном, от которого у Альберта, как оказалось, по-настоящему срывает крышу.

— Я просто не… — пытается объясниться Альберт. Он открывает глаза, смотрит на Адама — по-прежнему потерянно, но теперь уже без примеси сомнений. — Мне нравится, это правда, но я…боже…

— Всё хорошо, продолжай, — подбадривает Адам.

Ему очень хочется продолжить, начать наконец-то двигаться, но перед этим нужно убрать последний барьер. Адам в очередной раз мысленно стонет от отчаяния — как только сам Альберт раньше умудрялся в таком положении держаться и не срываться? Ему даже пару минут сложно перетерпеть. Когда он тоже сможет проделывать этот трюк с «я начну тебя трахать, а потом резко остановлюсь и заставлю умолять продолжить»?

— Я не чувствую себя так, словно… заслужил это.

В иной ситуации Адам сразу же сказал бы, что удовольствие — это не то, что нужно «заслужить» (если бы это было так, Адам вообще никогда и ни с кем не трахался бы), но он уверен, что это не то, что Альберт хочет услышать сейчас. Поэтому Адам наклоняет голову, покрывает раскрасневшееся лицо быстрыми поцелуями и останавливается около губ, чтобы выдохнуть прямо в них:

— Ты уже сделал так много для меня. Ты заслужил всё удовольствие, какое я могу тебе дать.

Альберт снова жмурится. Адам впервые находит разговоры в постели аутентичными. Если бы только понял всё раньше, перелопатил бы весь Твиттер в поисках каких-нибудь советов — вон, Альберту это хорошо даётся, он одинаково хорошо бросается и откровенно грязными фразочками, и такими же мягкими и тёплыми, от которых переворачивается всё внутри. Адам косноязычный, ему как-то привычнее что-то в духе “блять, как же классно тебя трахать”, ну или что-то подобное.

Ладно, ничего, научится.

— Давай, двигайся уже, — просит Альберт, сжимая крепче пальцы на плече Адама.

— Только потому что ты просишь…

Нет, не только поэтому, а ещё потому что Адаму уже настолько сильно хочется трахаться, что его не остановит ни пожар, ни метеориты, ни ядерная война.

Сейчас главное только переждать, не кончить раньше времени, иначе Альберт потом будет подтрунивать над ним всю оставшуюся жизнь. Нужно просто отвлечься, не смотреть на приоткрытый в немом стоне рот, не смотреть на доверчиво подставленную шею, не смотреть на растрепанные на подушке светлые волосы…

Только вот для этого нужно быть слепым. Поэтому Адам смотрит, не может не смотреть, упивается голодным взглядом, пока двигается — теперь ещё проще понять Альберта, который всегда пялится так, что от его взгляда щёки пылают.

— Быстрее, — просит Альберт. Он постоянно именно просит, спрашивает, оставляет выбор (будто бы Адам не хочет абсолютно того же). В этой покорности что-то есть.

Адам молча кивает (ему кажется, что если он откроет рот, то начнёт скулить), сжимает пальцы на бёдрах Альберт и начинает двигаться быстрее. Так хорошо, так гораздо лучше. Адам порывисто склоняется вниз, чтобы скользнуть губами по шее, облизать теплую кожу.

Мыслей совсем уже нет. До него долетают стоны Альберта — высокие и чувственные. Адам не следит за собой, и он наверняка снова слишком шумный. Но дома никого, и никто не может их услышать.

Адам ведёт ладонью выше, гладит бёдра и довольно выдыхает, когда Альберт, как всегда понимающий и схватывающий на лету, скрещивает ноги у него за спиной. Теперь можно толкаться глубже, сильнее и…

— Что здесь происходит?

Это было ужасно. Страшно, но в первую очередь стыдно — отец смотрел прямо на них, и ему с его ракурса всё было замечательно видно. Адам понятия не имел, что делать — резко слезть с Альберта, не причинив ему при этом боль, он не мог, ровно как и застыть как есть, потому что отцу открылся прекрасный обзор на его голую задницу и член, наполовину погружëнный в Альберта.

Пришлось решать быстро. Благо, сразу отрезвил беглый взгляд на Альберта — на нём лица не было, вот уж кто точно в тот момент познал настоящий ужас. Это помогло Адаму прийти в себя: проще всего было полностью толкнуться внутрь (в конце концов, отец сам виноват, что не отвернулся, а продолжил пялиться), чтобы удобнее было держать равновесие и не свалиться, и накрыть их обоим валяющимся у стенки одеялом.

Несколько минут они втроём смотрели так друг на друга, пока отец не прокашлялся, не опустил голову и не сказал, что будет ждать их в гостиной, чтобы «поговорить».

Вот так все они и оказались в комнате: отец, приехавший на съемную квартиру Альберта по неясно какой причине, Альберт, молча сбежавший в душ и потому стоящий сейчас у окна с мокрыми волосами и в плотно запахнутом халате; и Адам.

Адам, который проторчал десять минут, сидя на кровати, потом надевший первые попавшиеся шмотки и как на эшафот отправившийся в гостиную.

Отец застал их в худшей из возможных ситуаций. К своему стыду, больше всего Адам волнуется не о том, что их увидел родитель, а о том, что Альберт, скорее всего, теперь точно будет ловить панику от любых притязаний на нижнюю позицию.

Впрочем, сейчас, на фоне сказанного отцом, меркнет вообще всё.

Адам осознаёт четко и ясно: отец не примет их. Никогда. Как бы он ни надрывался, как бы ни пытался объясниться, всё бесполезно. Как он не принимал постоянно старающегося угодить ему Альберта. Как он не принимал, что что-то может не получаться у Адама. Как все, что касалось этих двоих.

Отец уходит. На прощание он кидает под ноги Альберту дубликат ключей, этим жестом показывая, что теперь все связи между ними оборваны.

Адам сидит на кровати, опустив голову. Он вскидывается, заслышав шаги, и ещё до того, как открывается его рот, Альберт уже знает, что Адам хочет сказать.

— Я думаю, может быть, он был пра…

Альберт пересекает комнату несколькими быстрыми шагами и затыкает Адама поцелуем. Он не хочет ничего слышать об этом. Он не хочет даже думать об этом.

— Похер. – звучит крайне непривычно из этого интеллигентного рта, который и в постели-то не может сматериться. – Я люблю тебя. Оставим всё как есть. А на этого. Похер.