...Услышишь ли ты меня?..

— Вей Ин...

Глаза провожали медленно уплывающий ввысь фонарик, посвященный лишь одному. Годы идут, а имя, что хрипло сорвалось с губ, все так же отзывается горечью и тоской в сердце. Дни сливадись воедино одной серой массой, одинаковые до ужаса, а сам Ванцзи в них был не более, чем плывушим по реке листом, упавшим с дерева. Говорят, время лечит, но на деле все, что оно делает — помогает жить с этой болью, услужливо помогает ей въесться под кожу и стать единым целым. Не воспринимать как что-то инородное, ведь она теперь — часть тебя. Неотъемлемая, такая же естественная, как дыхание. За эти двенадцать лет Лань Ванцзи сросся с ней так, что не отделить.

Пальцы, освещаемые золотистым светом фонарика, сплошь и рядом покрыты мозолями от непрекращающейся игры на гуцине. Каждый вечер звучала одна и та же мелодия, чтобы никогда не услышать на нее ответа. В комнате одиноко прятались бутылки с вином, одна из которых не была выпита даже на половину. Шрамы давно перестали болеть, и лишь служили напоминанием о былом, надежно скрытые под ребрами и за белыми одеждами Гусу Лань. Ветер колыхал белую ткань, забирался под плотно прилегающие слои и вылизывал кожу ночной прохладой, посыпая сверху мурашками.

Тяжелый выдох покидает грудную клетку, а губы поджимаются. Он все ещё не добился ответа от души Вей Усяня. Помимо того, что Ванзци тогда не смог похоронить его тела или найти Ченьцин, он не может найти даже душу. Тоска выедала дыру изнутри, заставляла метаться по комнате и библиотеке ордена в поисках зацепок, а затем в полном опустошении вновь садиться за инструмент, в надежде, что техника расспроса все же поможет. Пальцы стирались в кровь, оставляя следы на струнах и деревянной поверхности, въедаясь и пропитывая гуцинь бесконечной тоской по ушедшему.

Из-за поглотивших с головой мыслей, приближающиеся шаги пропускаются мимо ушей ровно до того момента, как на плечо не ложится чья-то рука, в которой Лань Чжань без труда узнает своего брата. Его выражение лица сочувствующее, ведь Сичэню не нужно даже спрашивать ни о чем. Он и так все знает. Они оба скорбят по ушедшим близким людям, оба учатся жить с этой болью и служат друг другу якорями спокойствия.

— Пойдем домой, — мягко произносит Хуань с привычной полуулыбкой. В последний раз взглянув на ночное небо, где словно звезды, раскинулись фонарики, два Нефрита молча удаляются со склона.