Услуга наказания

Делать так было категорически запрещено. И помимо того, что в его кругах это был общеизвестный запрет, продиктованный этикой, Хан следовал ему, потому что это отвечало его принципам и совести.

До встречи с Феликсом.

Это было настолько неправильно, что, скажи ему кто-то об этом несколько недель назад, он бы плюнул ему в лицо. Потому что у него никогда бы не поднялась рука совершить подобное. Не позволил бы разум. Запротестовало бы воспитание. В конце концов, у него бы попросту не встал.

Но в тот день, когда Феликс впервые перевалился через порог его квартиры на заплетающихся ногах, врезался ему в грудь, растянулся в приторной, пропитанной похотью улыбке и пробормотал: "Свяжи меня", Хан променял свою принципиальность на ночь долгого грязного секса с острым послевкусием вины.

И нужно было это прекратить.

Один раз ощущался паршиво, тяжело на сердце после того, как оно отгремело в теле, охваченном оргазмом. Одного раза было достаточно. Нужно было осознать это как ошибку, доходчиво объяснить Феликсу риски и последствия. Вышвырнуть его за дверь, если он не понимал. Но Хан...

Что-то в нём оказалось слабее этих чистых глаз, в глубине которых танцевал дьявольский огонь. Он не знал, почему Феликс поступал так из раза в раз — возникал у его двери пьяным, весёлым и прилипчивым. Почему на пороге льнул к нему, притираясь всем телом и окутывая своим горячечным жаром, а потом неизменно выдыхал на ухо, покусывая за мочку или шею: "Пожалуйста, свяжи меня и трахни. Я буду слушаться, буду очень хорошим".

Он умел произносить самые порочные, самые откровенные просьбы с таким видом, будто невинно просил о маленькой услуге в быту. Будто речь шла о просьбе разбудить его утром или достать ему с верхней полки банку арахисовой пасты, а не о том, чтобы Хан связал его ноги, растянул руки на кожаных креплениях к спинке кровати и трахнул пальцами, а потом членом, не позволяя кончить несколько раз.

Между прочим, это Хан промышлял тем, что контролировал людей, желающих подчиниться. Это он имел влияние над другими, он выполнял эту роль — направлял, указывал, что делать, устанавливал жёсткие правила, за выполнение которых следовала награда, а за нарушение — наказание. Это он доминировал, подчинял себе и наслаждался плодами этого подчинения. Осознанно, трезво, с благодарностью к чужому доверию.

Но, Господи, как же Феликс был пьян каждый раз, когда он брал его. И как же это противоречило правилам. Ужасало до тошноты.

Действительно послушный, мягкий как пластилин, Феликс дрожал и жмурился в паутине верёвок, изогнувшись на простынях поломанной марионеткой. От него пахло вином и жаром мокрого тела, солью пота и искусственной смазкой. Под алкоголем он был крайне чувствителен, но не старался уйти ни от ласки, ни от боли.

У Хана стыло сердце, когда сквозь охрипшие стоны он различал задыхающееся "ещё".

— Ты поранишь его, — как-то сказал Чонин — единственный, кому Хан исповедовался, не имея понятия, как вытащить себя из этой цепкой, токсичной страсти. — Он не сможет дать тебе понять свой предел, и ты травмируешь его, а потом сядешь, когда он протрезвеет и решит обвинить тебя в насилии.

Это была прописная истина, которую Хан прекрасно знал.

— Ты же в курсе правил. Никто знакомый тебя не поддержит. Такое запрещено, так что столкнёшься только с осуждением. Я тоже не на твоей стороне.

Чонин всегда говорил просто, по делу и жёстко, но излишне никогда не лез в чужие дела. За это Хан его и уважал.

Но после разговора с ним стало ещё паршивее. Потому что злость на себя и бессилее разгорелись внутри больнее. Конечно, во всём этом действительно виноват был только он сам.

Вовсе жутко стало от последней фразы, которая теперь крутилась в голове постоянно.

— Да и потом... — Чонин неторопливо протирал мягкой тканью хвосты кожаной плети, пока говорил с ним. — Не будь уверен, что он не наказывает себя за что-нибудь твоими руками.

Почему Хан вообще это допустил? Как сломался, если до этого следовал негласному кодексу и не доставлял никому боли, которая не приносила бы с собой удовольствие?

Их знакомство с Феликсом было потрясающе нелепым, никак не связанным с этой тёмной стороной его сексуальной жизни. Хан окатил его водой из лужи, на излишне высокой скорости въехав на парковку супермаркета, где Феликс запихивал нагруженные продуктами пакеты в салон такси. Спустя тысячу извинений и поток раскаяния Феликс принял предложение, чтобы он купил ему кофе и самостоятельно отвёз домой. Таксиста отпустили, а Хан, руководствуясь порывом, сдёрнул с себя пиджак и постарался укутать в него озябшего Феликса, садящегося в его машину. Отчего-то ещё тогда ему показалось, что в этом светлом, эфемерном на вид человеке ноет какой-то давний надрыв.

— Как вас зовут? — Феликс подставил ладони к печке и облегчённо выдохнул. По стёклам машины едва слышно забарабанили мелкие капли снова начавшегося дождя.

— Джисон... Хан, — Хан кашлянул и повернул ключ зажигания, а потом взялся за руль. — Моё имя Хан Джисон, извините. Ношу фамилию в качестве псевдонима на моей работе.

— Кем вы работаете? 

Феликс звучал отстранённо. Как будто искренний интерес к чему-либо давно погас в нём, но он продолжал вести себя согласно правилам вежливости. По правде говоря, он не проявил ни злости, ни раздражения, когда его окатило водой из лужи. И в машину с незнакомым мужчиной ему сесть будто было совсем не страшно.

Джисон замешкался с ответом, не зная, как преподнести свою деятельность. Выбрал лаконичное:

— Я занимаюсь психоэмоциональными и телесными практиками.

Возможно, ему показалось, потому что он смотрел на дорогу, но Феликс бросил на него слегка оживший взгляд.

Это был один из редких моментов, когда Хан видел его трезвым. Не потому, что Феликс злоупотреблял.

Он предпочитал быть пьяным, когда снимал с себя одежду и отдавал свои самые уязвимые моменты Хану, потому что кто-то до него сделал эти моменты невыносимыми на трезвую голову.

А ещё Феликс винил в этом сам себя.

Чонин был прав, и от его правоты всё внутри кровоточило. Болели руки, которыми Хан бездумно до этого связывал стройные ноги и худые запястья и которыми голодно трогал и ласкал тело, подставленное ему как на заклание. Болела голова от тяжёлых, ядовитых мыслей о том, почему он сам не смог вовремя распознать все эти сигналы и почему проявил такую слабость, купившись на чужую красоту и какое-то трепетное, дрожащее чувство горячей нежности.

По всем параметрам вступать в эти отношения им было запрещено.

Но теперь он не мог отступить назад и притвориться, что не при делах.

Когда Хан открыл дверь, Феликс уже привычно стоял на пороге в пальто и с небольшой сумкой. В ней он всегда приносил дополнительный комплект одежды на утро и бутылку спиртного. Ещё он почти всегда подводил глаза тёмным карандашом и собирал длинные волосы в пучок на затылке, пытаясь казаться более дерзким, сексуальным и независимым.

— Входи.

Хан пропустил его в дом и, закрыв дверь на замок, прошёл следом на кухню. Феликс вынул бутылку красного сухого вина, снял с горлышка этикетку, откупорил штопором, достав тот из ящика. Отработанные, заученные действия. Открытую бутылку он поставил на краю раковины и потянулся к шкафчики над ней за бокалом.

— Феликс, — ладонь легла на узкую талию, прикрытую краем расстёгнутого пальто и водолазкой. Феликс вздрогнул, нет, даже дёрнулся и нечаянно толкнул бутылку. Она с грохотом упала в раковину, треснула и выплеснула из горлышка кроваво-красный поток вина, убегающий в сток.

— Что ты сделал?..

Феликс тяжело вздохнул, глядя на брызги, стекающие по бортикам раковины. Его тело напряглось в руках у Хана, подошедшего близко и взявшего его за плечи. Совершенно трезвый, он, похоже, боялся быть здесь, боялся чувствовать что-то. Боялся себя.

— Феликс, — нужно было начать заново. Нужно было провести его не через опустошающие, механические реакции тела, а через его тихую тоску, найдя для неё выход. Хан снова задал себе вопрос, почему он здесь и ему не всё равно. Ведь иногда от проблем можно было просто избавиться. — Феликс... Прости меня. 

— Что? — Феликс прошелестел сухими губами, внезапно показавшись каким-то хрупким и ломким у Хана в руках. Тот бережно развернул его к себе лицом и, убедившись, что Феликс не сопротивляется, обнял.

— Прости меня. Мне стоило напиться вместе с тобой в первый раз, рассказать о себе, послушать тебя, а потом уснуть рядом с тобой прямо так, в помятой одежде. Проснуться утром с больной головой и пить кофе. Я... Ты доверился мне, а я предал это доверие. Потому что у меня в приоритете всегда должны были быть твоё здоровье и безопасность.

— Какие глупости, я... — Феликс завозился, учащённо дыша, но не отпрянул. Так и остался прижатым щекой к чужому плечу, только выдохнул: — Я сам тебя обо всём попросил. Мне это было нужно.

— Зачем?

Хан скорее почувствовал, чем увидел, как Феликс зажмурился. Его лицо сильнее вжалось ему изгиб шеи. Рука машинально потянулась к светлым волосам и погладила по затылку. Тогда Феликс глухо, почти неслышно всхлипнул.

— Всё в порядке, — Хан зашептал в макушку, оставляя на ней долгий невесомый поцелуй. — Я не осуждаю тебя. Я не виню тебя. Ты просто хотел, чтобы тебе стало легче. 

Напряжённый, натянутый как струна, Феликс молчал. Хан мягко отстранил его от себя и коснулся щеки, чтобы посмотреть в лицо. Глаза у Феликса были покрасневшие и блестящие. Большие, чистые глаза, до краёв наполненные невысказанным.

— Я поговорю с тобой, Феликс. Хорошо? Всё мне расскажи.

— Джисон... — крупная горячая слеза капнула на светлую щеку и поползла вниз, пересчитывая веснушки.

Собственное имя показалось Джисону таким чужеродным и вместе с тем желанным, словно от Феликса, его голосом он хотел бы слышать, как тот зовёт его только так.

— Не торопись. Я подожду. Сколько нужно, Феликс. Но я хочу, чтобы ты желал меня не как инструмент для самобичевания, а как партнёра. Который уважает тебя. С которым тебе не нужно притворяться кем-то другим. Я сделаю всё, что нужно, чтобы убедиться, что ты счастлив. Хочешь?

Эти красивые чистые глаза зажмурились, Феликс шмыгнул носом, закивал и расплакался.