Уроки от Vought часть 2

А-Трейн стоял у окна в гостиной брата и смотрел на ночной город. Огни расплывались перед глазами - то ли от усталости, то ли от слёз, которые он отказывался признавать. За спиной скрипнуло инвалидное кресло. Натан подъехал ближе, и А-Трейн услышал его дыхание - ровное, тяжёлое, с лёгким присвистом, который появился после того, как Синий Ястреб сломал ему позвоночник.

- Опять не спишь - сказал Натан. Это был не вопрос.

А-Трейн обернулся. Брат сидел в кресле, укутанный в плед, который сползал с его исхудавших плеч. Таким он его никогда не видел. Натан всегда был крепким, сильным, тем самым старшим братом, который мог поднять его одной рукой. Теперь он не мог поднять даже стакан с водой.

- Я виноват - прошептал А-Трейн, опускаясь на колени перед креслом. - Во всём, что с тобой случилось.

Натан покачал головой, но спорить не стал. Это было хуже всего. А-Трейн хотел, чтобы брат кричал, бил его, обвинял. Но Натан просто смотрел - устало, спокойно, с той бесконечной печалью, которая ранила до глубины души.

- Я должен был защитить тебя - продолжал А-Трейн, и его голос дрожал. - Я был самым быстрым человеком в мире, а не успел. Не успел добежать до тебя. Не успел остановить его. Не успел спасти тебя, брат...

Его руки легли на колени брата, на его худые, безжизненные ноги, которые больше никогда не почувствуют прикосновения. А-Трейн смотрел на них и не мог поверить, что это те самые ноги, которые бежали рядом с ним по треку, когда он был мальчишкой. Которые пинали мяч. Которые несли его к финишу.

- Прости меня - выдохнул он, утыкаясь лицом в колени брата.

Плед сполз. Под ним была пижамная ткань, тонкая, выцветшая. А-Трейн чувствовал тепло тела Натана сквозь неё, такое живое, тёплое, такое знакомое. Его руки скользнули выше, по бёдрам, и Натан напрягся, но не отстранился.

- Что ты делаешь? - спросил он тихо.

- Я не знаю - ответил А-Трейн, и это была правда. - Я просто... мне нужно почувствовать, что ты здесь. Что ты живой.

Его пальцы дрожали, когда он стягивал пижамные штаны. Натан смотрел на него сверху вниз, и в его глазах не было ни осуждения, ни поощрения. Только бесконечная усталость человека, который уже всё понял и всё простил, но не себе, а брату, который так и не вырос.

А-Трейн наклонился ниже. Его губы коснулись бедра - тонкого, бледного, покрытого редкими волосками. Натан вздохнул, и этот вздох был похож на стон. Не от возбуждения. От боли. От понимания, что всё сломалось и уже никогда не станет прежним.

Член Натана не реагировал. А-Трейн брал его в рот, старался, пытался разбудить то, что уже не просыпалось. Он чувствовал соль собственных слёз, смешанную с запахом тела брата - лекарств, пота, болезни. Его тошнило. Но он не останавливался, потому что это было единственное, что он мог дать. Единственное, что у него осталось.

- Ты помог мне измениться - шептал А-Трейн между движениями, не поднимая глаз. - Понимаешь? Ты единственный, кто верил в меня. Единственный, кто не боялся говорить правду. Ты сделал меня лучше. Я стал лучше благодаря тебе.

Натан молчал. Его ладонь легла на затылок брата - не давя, не направляя, просто держа. Как в детстве, когда А-Трейн плакал после падения с велосипеда, а Натан сидел рядом и гладил его по голове, пока слёзы не заканчивались.

А-Трейн почувствовал, как его собственный член твердеет - от стыда, от отчаяния, от того, что он не мог назвать. Он не хотел этого. Но тело предавало его снова и снова, как предавало всю.

- Я люблю тебя - прошептал А-Трейн, поднимая мокрое от слёз лицо. - Ты единственный, кто у меня есть. Не бросай меня. Пожалуйста.

Натан смотрел на него долго. Потом провёл ладонью по его щеке, стирая слёзы, и тихо сказал:

- Ты должен сам себя не бросать, Реджи. И сам себя простить.

И тогда А-Трейн застонал. Не от удовольствия, а от боли, которая была слишком большой, чтобы выдержать её молча. Он уткнулся лицом в колени брата и заплакал, как не плакал с детства. Всхлипывая, содрогаясь, цепляясь пальцами за подлокотники инвалидного кресла, за плед, за всё, что ещё оставалось между ними.

Чтобы все загладить мало просто извиниться.

*****

Хоумлендер стоял на коленях у кровати Мэдлин Стилвелл, опустив голову так низко, что подбородок касался груди. Он был самым могущественным существом на планете. Мог прожечь сталь взглядом, разорвать танк голыми руками, пережить ядерный взрыв. Но сейчас его плечи дрожали, как у ребёнка, которого отчитали за разбитую вазу.

- Ты снова опоздал - сказала Стилвелл, не глядя на него. Она сидела на краю кровати, в шёлковом халате, и красила ногти. Запах ацетона смешивался с её духами, тяжёлыми, сладкими, удушающими. - Я же просила тебя быть вовремя.

- Прости - выдохнул Хоумлендер. Голос его был тихим, сломленным. - Прости, мама.

Он сам не заметил, как это слово сорвалось с губ. Стилвелл заметила. Уголок её рта дрогнул в едва уловимой улыбке, но она не подала виду. Лишь откинулась на подушки, раздвигая полы халата, открывая грудь - полную, бледную, с набухшими от молока венами.

- Иди сюда - сказала она мягко, почти ласково. - Покажи, как ты сожалеешь. Попроси прощения нормально.

Хоумлендер подполз к ней на коленях, не поднимая глаз. Ковёр тёрся о голую кожу, но он не чувствовал боли, а только липкий, горячий стыд, растекающийся по всему телу. Он знал, что будет дальше. Знал с восемнадцати лет, с того самого дня, когда она впервые коснулась его там, где не должна была, и сказала, что теперь он мужчина. Её мужчина. Её послушный мальчик.

Он припал губами к её груди. Молоко было тёплым, сладковатым, с привкусом железа - так пахло в лаборатории, где он вырос. Он сосал, давясь, чувствуя, как её пальцы перебирают его волосы, как ногти царапают кожу головы, как её колено упирается ему между ног.

- Вот так - шептала она. - Хороший мальчик. Мой послушный, сильный мальчик.

Её рука скользнула вниз, сжала его член сквозь ткань костюма. Хоумлендер вздрогнул. Он не хотел. Но тело реагировало, как дрессированное - на ее голос, на прикосновение, на запах. Стилвелл знала это. Знала каждую кнопку, каждую слабость, каждый потайной рычаг, который сама же и установила.

- Ты ведь не расскажешь никому? - спросила она, стягивая с него штаны. - Никто не должен знать, что бог стоит на коленях. Что его нужно кормить, как младенца.

- Нет - выдохнул он. - Никому.

Она взяла его член в руку, холодную от лака и крема, и начала двигать. Медленно, почти лениво, как делают то, что уже наскучило. Хоумлендер держался за её колени, впиваясь пальцами в мягкую кожу, и скулил. Он ненавидел себя. Ненавидел её. Ненавидел то, что не мог остановиться, не мог встать, не мог уйти.

Стилвелл улыбнулась. Широко, довольной, сытой улыбкой. Она наклонилась и поцеловала его в лоб - так, как целуют даже не покойника, а скорее собаку. Хоумлендер почувствовал, как к горлу подступает рвота, но проглотил. Проглотил всё - молоко, стыд, отвращение, слова, которые она вкладывала в его рот, как облатки.

Она ускорила движения руки. Её пальцы двигались умело, выверенно, с той привычной механической точностью. Хоумлендер уже не пытался сдерживаться. Оргазм подкатил быстро, болезненно, как рвотный спазм, и он кончил ей в руку, на шёлковый халат, на собственный живот издав звук, похожий на всхлип.

- Молодец - сказала Стилвелл, вытирая руку о простыню. - А теперь иди. И не забудь: завтра в десять. Без опозданий.

Хоумлендер поднялся на ноги. Колени болели. Внутри было пусто. Он натянул штаны, поправил плащ и впервые за всё время поднял глаза. Стилвелл уже смотрела в телефон, не обращая на него внимания. Он был использован, выжат и отпущен до следующего раза.

Научись смирению.

*****

Эрвинг лежал лицом в грязь. Рот был забит землёй и кровью, нос сломан, рёбра хрустели при каждом вдохе. Он не мог пошевелиться - Солдатик прижимал его к земле коленом, навалившись всем своим непомерным весом, и расстёгивал ремень. Где-то рядом горел лагерь, кричали люди, взрывались гранаты. Но здесь, за палаткой, в грязной канаве, всё было тихо и страшно.

- Ты никто - говорил Солдатик, сплёвывая табачную жижу в сторону. - Запомни это. Ты - грязь. Ты - черномазый кусок дерьма, который возомнил себя человеком. Ты даже не человек, тупоголовый блять ниггер.

Эрвинг попытался отползти, но тяжёлая рука сгребла его за шиворот и вдавила обратно. Он чувствовал, как щёку царапают камни, как холодный воздух касается голых ягодиц, как по ногам течёт что-то тёплое - не то кровь, не то моча от страха. Он не плакал, не кричал. Он уже научился не доставлять Солдатику этого удовольствия.

- Хочешь быть как я? Быть хотя бы человеком? - Солдатик наклонился к его уху, обдавая перегаром и потом. - Хочешь славу? Быть героем? Маску хочешь снять? Ну давай. Сними. Покажи всем свою рожу.

Он вошёл, резко, без предупреждения, без смазки, без всего, что могло бы сделать это хоть на йоту менее страшным и болезненным. Эрвинг закусил губу до крови, чтобы не закричать. Внутри всё разрывалось. Боль была такой, что перед глазами вспыхивали белые пятна, а в ушах звенело, как после контузии.

Солдатик двигался, грубо, размеренно, с каким-то скучающим безразличием человека, который делает это не в первый раз и не в последний. Его пальцы впивались в бёдра, оставляя синяки. Дыхание было ровным, почти спокойным. Только иногда он издавал короткие, утробные звуки, похожие на рычание.

- Вот так - бормотал он. - Вот так будет с каждым, кто встанет у меня на пути. Запомни, обезьянка. Ты живёшь, потому что я позволяю. Дышишь, потому что я разрешаю. И если я захочу - ты будешь здесь лежать каждую ночь.

Эрвинг не отвечал. Он вдавился лицом в землю и думал о том, что когда-нибудь убьёт его. Не просто убьёт - разорвёт, расчленит, сожжёт. Что однажды этот самодовольный белый ублюдок заплатит за всё. За каждую ночь. За каждое унижение. За каждый раз, когда он заставлял его чувствовать себя вещью.

Когда всё закончилось, Солдатик встал, застегнул штаны и пнул его под рёбра - не сильно, просто чтобы напомнить, кто здесь хозяин.

- Оденься - бросил он и ушёл в темноту, насвистывая какую-то глупую песенку 50х годов.

Эрвинг остался лежать. Внутри всё горело. Между ног было липко. Он не плакал. Он смотрел в чёрное никарагуанское небо и видел там не звёзды, а лицо Солдатика - искажённое, ненавистное, проклятое.

Чёрный Нуар стоял у окна в комнате отдыха «Семёрки» и смотрел на город. Внизу, на тридцать этажей ниже, ползли машины, спешили люди, мигала реклама. Он не видел этого. Он видел джунгли, грязь, лицо Солдатика.

- Нуар?

Он обернулся. В дверях стоял Хоумлендер. Высокий, светловолосый, с этой своей вечной улыбкой, которая могла значить всё и ничего одновременно. В его позе, в том, как он стоял - расставив ноги, расправив плечи, вздёрнув подбородок, - Нуар увидел его. Солдатика. Та же аура превосходства. То же неуловимое обещание насилия, висящее в воздухе, как запах озона перед грозой.

Нуар напрягся. Пальцы сжались в кулаки, мышцы шеи закаменели. Он слышал, как кровь запульсировала в висках. Вот оно. Снова. Этот тип. Этот белый бог, который пришёл напомнить ему, кто он есть.

- Ты чего такой мрачный? - Хоумлендер подошёл ближе. Его плащ волочился по полу, сапоги стучали по мрамору. - Опять молчишь? Ну да, ты всегда молчишь. Я поэтому тебя и люблю.

Нуар отступил на полшага. Сердце колотилось где-то в горле. Он ждал удара. Ждал, что Хоумлендер сейчас схватит его за шиворот, швырнёт на пол, расстегнёт ремень. Так всегда бывало. Так будет и сейчас.

Но Хоумлендер вместо этого сел на диван и похлопал по месту рядом с собой.

- Иди сюда. Посиди со мной.

Нуар не двинулся. Хоумлендер вздохнул, закатил глаза.

- Ну хватит. Я же вижу, что ты напряжён. Что случилось? Кто-то обидел? Скажи, я с ним разберусь.

Он говорил это легко, почти небрежно, но в голосе звенела сталь. Нуар знал: Хоумлендер действительно разберётся. И от этого становилось ещё страшнее. Потому что Солдатик тоже "разбирался" с теми, кто его обижал. Только потом оказывалось, что виноват был сам Нуар.

- Молчишь? Ладно, молчи. Я посижу рядом.

Хоумлендер откинулся на спинку дивана, вытянул ноги, положил руку на подлокотник. Он не трогал Нуара. Не приближался, просто сидел. И это было... странно. Нуар ждал продолжения - приказа, угрозы, чего-то, но продолжения не было.

Они сидели в тишине пять минут. Десять. Двадцать.

- Ты знаешь - заговорил Хоумлендер, глядя в окно - я раньше думал, что все хотят от меня только одного. Славы. Власти. Чтобы я их защищал или не трогал. Все чего-то хотят. А ты - нет. Ты просто рядом. И этого достаточно.

Нуар посмотрел на него. Хоумлендер казался уставшим. Плечи опущены, улыбка сошла с лица, и под ней проступило что-то совсем не божественное - что-то человеческое, ранимое, почти детское. Как у мальчика, который никогда не был мальчиком.

- Ты единственный, кто не боится меня - продолжил Хоумлендер. - Ну, или боишься, но не показываешь. Это одно и то же. Ты просто принимаешь меня таким, какой я есть. Не просишь ничего. Не ждёшь ничего. Ты как... тень. Всегда рядом.

Нуар моргнул. В груди что-то сжалось - не от страха, а от незнакомого чувства. Что-то похожее на боль, но не ранящую. Хоумлендер не был Солдатиком. Он имел ту же ауру, но внутри было что-то иное. Хоумлендер не приказывал, не унижал и не лез в штаны.

- Слушай - Хоумлендер вдруг повернулся к нему, и его глаза блеснули по-настоящему, по-мальчишески. - Хочешь, закажем пиццу? Посмотрим фильм. Ты же любишь фильмы? Мультики эти твои... Я не против. Можем включить что-нибудь. Я не буду говорить, что это глупо.

Нуар смотрел на него и не понимал, что чувствует. Это было не похоже ни на что из того, что он испытывал рядом с людьми. Хоумлендер предлагал то, чего никто никогда не предлагал: просто быть рядом.

Он кивнул.

Хоумлендер улыбнулся - на этот раз иначе. Мягко. Почти благодарно.

- Вот и отлично. Ты лучший, Нуар. Серьёзно. Лучший из всех.

И тогда Нуар осознал нечто важное. Что хорошо смеется тот, кто смеется последний

Будь у Нуара связки, то он бы хохотал. Тревога отступила на миг, что позволило увидеть ситуацию сейчас - пропавший Солдатик и его сын, что готов носить Нуара на руках.

прода + другие работы в https://t.me/paralander ; ПРЕДЛОЖИТЬ СВОЙ ФИК — @hlspace_bot