Уроки фигурного катания

Ледовая арена была пуста и безмолвна в тот вечерний час. Искусственный лёд под холодным сиянием прожекторов напоминал отполированный сапфир — огромная, идеально ровная плоскость, на которой Дима был единственной звёздочкой. Его коньки, рассекая зеркальную поверхность, оставляли за собой едва заметные следы-паутинки, образующие сложные занимательные узоры. Воздух дрожал от разрывающего его звука лезвий, целующих лед, да его собственного учащенного дыхания, превращавшегося в маленькие облачка пара.

Его имя уже значилось в списках. Дима состоял в олимпийском резерве. Это значило, что каждый шаг его на льду теперь рассматривался под микроскопом ожиданий. За его успехами и ошибками внимательно следили, на него рассчитывали и надеялись. Он должен был показывать стабильный результат всегда, без права на слабость или передышку. Это давило, но не пугало. Иногда ему было очень тяжело, но мысль о том, что каждый раз выходя на лёд, он сияет, придавала ему сил.

Ежедневно арена становилась его храмом, а лёд – молитвой, где он выкладывался терпением и болью. Задолго до рассвета, когда город ещё спал, его коньки уже высекали искры из зеркальной поверхности. Каждый прыжок – расчёт до миллиметра, взрывной импульс мышц, пружинящие движения, выверенное приземление. Пот заливал глаза, смешиваясь со жгучим дыханием, мышцы горели огнём. Он не гнал себя до тошноты и до тёмных кругов под глазами, но в любую тренировку добивался того, чтобы каждая мышца его тела трещала от приятной боли. И так каждый день.

Эта тренировка не была такой напряжённой как предыдущие. Он закончил сложную дорожку шагов, скользя на одном ребре с грацией, отточенной тысячами часов, и поднял глаза. И там, в самой нижней точке трибун, среди моря пустых жёлтых сидений, сидела тёмная, неподвижная фигура.

Игнат.

Молодой человек сидел, сгорбившись, как ворон на периле, укутанный в свой просторный черно-красный худи. Капюшон был натянут так низко, что скрывал лоб и брови, оставляя видимой лишь нижнюю часть лица — тонкий нос, сжатые в привычную недовольную линию губы, острый подбородок. Рядом с ним, на соседнем сиденье, покоилась его старая, потертая гитарная кофра из черного дерева и кожи. Он пришел прямо с репетиции, это было видно по усталой, но сосредоточенной осанке. Дима почувствовал, как его сердце сделало несколько гулких метаний в груди. Блондин поднял руку, привлекая внимание любимца.

– Игнат! – разрушая покой арены раскатистым голосом, Дима развернулся на носках коньков, брызнув веером ледяной крошки, и плавно подкатил к бортику, схватывая пальцами сетку. –  Ты пришёл! Всё-таки заскучалось тебе на репетиции.

Игнат в молчании поднял руку и коротким небрежным жестом поприветствовал фигуриста.

– Ну что ты. Репетиция была сегодня сносной, – отозвался брюнет, не поднимая лица из-под капюшона. – Я пришёл, потому что ты мне в обед всю личку грустными смайликами заспамил. Решил телефон свой пожалеть, а то от твоих сообщений он скоро треснет.

Пропуская мимо ушей язвительные отговорки музыканта, Димон прислонился лбом к сетке в надежде поймать под вуалью капюшона Игната взгляд.

– Ну ты слегка преувеличиваешь действительность. Это всего лишь тоска по твоему вниманию. Ты давно пришёл? Оценил мою программу, Игнатик?

– Минут пятнадцать уже тут мёрзну. А так, хорошо кружишься, возможно, тянешь на звание чемпиона.

Дима рассмеялся, расплываясь в широкой и самодовольной улыбке.

– «Хорошо» – это скучная оценка для такого таланта, как я! – парировал он, отталкиваясь от бортика и делая вокруг него быстрый, эффектный круг. – Надо говорить: «ослепительно», «гениально», «я плакал от красоты». Или хотя бы «Димочка, ты просто звезда».

– Много хочется холёному коню, – буркнул Игнат, но капюшон его дрогнул. Было похоже, что он всё-таки усмехнулся. – И хватит называть меня Игнатиком. Звучит как кличка покемона.

– А ты не сравнивай меня с лошадью, – с наигранной обидой ответил Дима и надул щёки. Зрелище было презабавнейшим, но парню понадобилось всего пару секунд, дабы снова засиять ослепительной улыбкой. – А вообще я бы очень любил покемончика хонтера по имени Игнатик. Каждый день баловал бы его своей любовью. Могу показать, как, если хочешь.

– С радостью – протянул с сарказмом гот. – да вот только я уже примёрз к сиденью. Здесь холодно, как в морге. Ты, как я понимаю, ещё долго будешь круги наворачивать.

– Скоро соревнования, я должен быть готов и блистать ярче прожекторов. – Дима развёл руками. – Так что, твои страдания продлятся ещё минут сорок.  

Дима сделал театральную паузу, в его глазах зажглись знакомые Игнату искорки озорства.

 – Или… – Он медленно прижался вплотную к бортику, его и парня разделяла лишь сетка.

– Или что? –спросил Игнат с плохо скрываемым подозрением.

– Или ты спустишься сюда и не будешь мёрзнуть. Я тебя так согрею, что тебе жарко станет. Как тебе такое?

– И как же ты собрался меня греть?

– Ты, вроде, умный мальчик, Игнат, – блондин хихикнул, – естественно мы будем кататься. Вместе. На льду. Только ты и я.

Игнат наконец-то поднял голову. Полное цинизма и скептицизма фиолетовые глаза блеснули в ответ самодовольному фигуристу. Брюнет фыркнул, но в его позе появилась неуверенность. Он украдкой посмотрел на лёд, сияющий и пугающий.

–  Я не в коньках. И не собираюсь в них вставать. Ты же знаешь, что я не умею кататься.

– Ну что ты сразу пасуешь, Игнат! – воскликнул Димон, сползая вниз по сетке. – Я для тебя коньки для начинающих найду. И за руку буду держать! Крепко-крепко. Я не дам тебе упасть, клянусь.

–  Скользковатые твои клятвы. Ты точно также клялся, что больше не будешь заплетать мне в волосы девчачьи ленточки. Напомнить, что было две недели назад?

– Ленточки – это святое. Ты сам попросил меня навести тебе марафета для выступления. – Дима трагично приник к сетке, и его выражение лица внезапно стало серьёзным, почти умоляющим. – Тут я не обману. Пожалуйста? Для меня. Чтобы я не отвлекался на мысли, что ты там один и без меня заживо превращаешься в сосульку.

Была в этой просьбе какая-то детская, ранимая нота, которую Игнату было сложно игнорировать. Никогда ему не удавалось защититься от неё, потому он каждый раз сдавался и смягчался. Он вздохнул – долгим, страдальческим вздохом, означавшим безоговорочное поражение.

– Только если я сломаю себе что-нибудь, ты будешь за мной ухаживать до конца дней. Кормить с ложечки и включать мне любую музыку, какую я захочу.

– Договорились! – Дима вспыхнул, как новогодняя гирлянда. – Я даже научусь их сочинять! Самые мрачные!

Диме не понадобилось много времени и лишней суеты, чтобы найти для друга замечательные коньки его размера. Так, спустя минут пять Игнат уже стоял у бортика, держась за него так, будто это последняя соломинка в бурном океане. На ногах красовались коньки, которые казались ему инопланетными устройствами пыток.

– Я ненавижу тебя, – беззлобно констатировал он, глядя на свои неуклюжие ноги.

– Врешь, – радостно парировал Дима, уже открывая калитку. – Обожаешь, любишь и ценишь. А теперь давай сюда свою ручку.

Игнат протянул руку с выражением человека, идущего на эшафот. Его длинные, тонкие пальцы вцепились в Димину ладонь с силой, способной дробить кости. Дрожащими ногами он ступил на лёд.

Первые шаги были нелепыми и смешными. Игнат ковылял, его тело было напряжено в струну, а лицо выражало крайнюю степень концентрации и ужаса. Дима же мягко подталкивал его вперёд и не мог сдержать улыбки.

– Игнатик, тише. Просто расслабься.

– Какая чушь, – пробурчал Игнат, но попытался. Его движения были похожи на шаги пьяного жирафа. Дима сдерживал смех, видя, как обычно невозмутимый друг превратился в комок напряжённых мышц.

– Лед — это не враг, – объяснял Дима, мягко направляя его. – Он тебя держит. Доверься ему, ну или хотя бы мне.

– Он скользкий и коварный, как некоторые фигуристы, – скрипел зубами Игнат, но понемногу начал вливаться в процесс.

– Наклоняйся немного вперёд, чтобы центр тяжести не смещался на твои пятки. Тогда у тебя получится оттолкнуться от льда.

– Да я скорее нос расшибу, чем оттолкнусь. Ты только, блин, держи меня!

Музыкант тут же потерял опору под ногами и хаотично задёргался, пытаясь удержать равновесие. Дима, не отпуская небольшой руки, ловко подхватил друга второй рукой за талию, удерживая от падения.

– Спокойно, я же тебя держу. И всегда буду держать, – фигурист наклонил голову прямо к лицу темноволосого. Его голос прозвучал прямо у самого уха Игната, тихо и уверенно, без обычной шутливости. – Дыши ровно. Смотри вперёд, а не под ноги.

Игнат, всё ещё цепляясь за него, медленно поднял взгляд. Его фиолетовые глаза, полные паники, встретились с Димиными – спокойными, тёплыми, излучающими абсолютную уверенность. Это помогло. Дыхание Игната стало немного глубже, пальцы чуть разжали свою мертвую хватку. Это дало Диме возможность объехать напряжённого спутника и мягко взять его за руки.

– Хорошо, – прошептал Дима. – Теперь попробуй просто скользить. Оттолкнись внутренним ребром лезвия. Не шагай, а катись. Я с тобой.

Он медленно начал двигаться назад, и Игнат, повинуясь его направляющему движению, наконец-то оторвал вторую ногу ото льда и оттолкнулся. Получилось короткое, робкое скольжение. Потом ещё одно. Они двигались медленно, как в замедленной съёмке, но это уже не была беспомощная походка. В движениях Игната появилась первая, едва уловимая плавность.

– Так… отлично, – поощрял Дима, и его улыбка теперь была не ослепительной, а мягкой, одобряющей. – Чувствуешь? Ты уже не стоишь. Ты летишь.

– Пока не очень чувствую, – бубнил Игнат, но в его голосе уже не было паники. В нём уже отзывалось то самое сосредоточенное выражение, которое появлялось у него, когда он полностью погружался в музыку. Он даже перестал так яростно висеть на Диме, позволив тому просто держать его за руки для баланса.

Они сделали круг по периметру арены. Потом ещё один. Лед, который казался врагом, стал просто скользкой, но послушной поверхностью. Игнат даже рискнул сам повернуть, заложив небольшой изгиб в траекторию. Неуклюже, угловато, но самостоятельно. Дима держался прямо перед ним, контролируя движения Игната на льду, а когда почувствовал, что друг уже в состоянии толкаться и держаться, переметнулся в сторону, подхватывая того под руку. Таким образом они проехали ещё круг, к Игнату вернулось его чувство контроля ситуации, а лицо снова приняло меланхоличную угрюмость. Тут-то фигурист вновь оживился, напомнив партнёру, что он тут не для того, чтобы быть кому-то удобной опорой.

– Ну что ж, я думаю, мы готовы к высшему пилотажу – ухмыльнулся Дима, и в его глазах снова блеснул озорной огонёк.

Лицо Игната скривилось от испуга.

– Что? Нет! Я только что перестал думать о смерти! – запротестовал Игнат, но было поздно.

Дима не просто ослабил хватку. Он с самым невинным видом полностью разжал пальцы и плавно откатился на полтора метра назад, оставив Игната один на один с ледяной гладью.

– Дим! – голос Игната сорвался на визгливую, совершенно не свойственную ему ноту. Он замер в неестественной, скрюченной позе, боясь пошевелиться. – Немедленно вернись! Это не смешно!

– Ой, смотри-ка! – Дима сложил ручки в замочек, демонстративно наклоняя голову в наблюдении. – А говорил, кататься не умеешь. Ты так здорово держишься на льду. Ну, просто умница! А теперь езжай, ты свободен как птица.

– Я тебя ненавижу, – прошипел Игнат, глядя на него так, будто собирался прожечь в нём дырку. – Я тебя в следующий раз на сноуборде так толкну, что ты на всю жизнь запомнишь.

– Бу-бу-бу, – передразнил его Дима, но его глаза внимательно следили за каждым микродвижением гота. – Страшно. Но пока ты стоишь как вкопанный, ты не очень опасен. Давай, ворчун. Всего пару сантиметров. Докажи, что ты можешь больше, чем простые угрозы.

Игнат, багровея от нахлынувшего на него душевного смятения – где приступ панического страха боролся с чистой, неподдельной яростью, – до боли стиснул зубы. Его взгляд метнулся вниз, к этим нелепым, предательским железным лезвиям, прикованным к его ногам, а затем впился в стоящего позади Диму, в его лицо, озарённое бесстыдной, торжествующей ухмылкой. И в этот миг, движимый не разумом и не внезапно проснувшимся умением, а исключительно кипящей, первобытной обидой на друга, на себя, на весь этот ледяной мир, он отчаянно, со всей силы, толкнулся внутренним ребром конька.

И – поехал.

Его тело, зажатое в панцирь напряжения, ринулось вперёд подобно заведённой, но сбившейся с программы игрушке – жёстко, прямо, с почти негнущимися коленями. Коньки, вцепившись в лёд, прочертили по нему две короткие, некрасивые, но абсолютно самостоятельные борозды. Он ехал! Без посторонней помощи, движимый лишь силой собственного импульса и ярости. Пролетев, а точнее – проскрежетав около трёх метров, он с диким, нечеловеческим усилием затормозил, впившись длинными, бледными пальцами в упругую сетку бортика, будто уцепившись за край пропасти.

Дима оказался рядом мгновенно, словно и не откатывался вовсе. Его лицо, уже готовое исказится в громком смехе, всё же сохранило отблеск недавней дразнящей ухмылки, но в глубине глаз, позади игривых искорок, вспыхнул настоящий, неподдельный восторг.

– Ну вот видишь! – воскликнул он с лёгкой насмешкой. – А ты твердил – «ненавижу», «смерть», «расшибусь». Всё оказалось не так ужасно. Ты можешь собой гордиться, теперь ты умеешь кататься.

– Я… ты… ох, чёрт… – Игнат ловил ртом холодный воздух, его грудная клетка тяжело вздымалась. Паника в его широко раскрытых фиолетовых глазах медленно отступала, уступая место потрясённому, почти не верящему пониманию. Он бросил короткий, быстрый взгляд на пройденную дистанцию – эти три метра казались ему теперь целой дистанцией, – и в уголке его дрожащих, всё ещё сжатых от напряжения губ, дрогнула невидимая нить. Что-то вроде судорожной, неловкой попытки улыбки, тут же подавленной.

– Ты невыносим, – выдохнул он хрипло, голос срывался на отдельных словах. – Ты ужасен. Ты… монстр в человеческом обличии…

Но закончить мысль Игнат не успел, потому что Дима, воспользовавшись его растерянностью и близостью, мягко заключил его в объятия, положив одну руку ему на талию, а другую – на лопатку, притянув так, что между ними не осталось и сантиметра свободного пространства.

– Самый терпеливый монстр на свете, – прошептал Дима, и в его голосе не осталось ни капли насмешки, только тёплая, вибрирующая серьёзность. – А теперь – давай немного потанцуем.

И он начал кружиться. Медленно, преодолевая первоначальную деревянную скованность Игната, который замер в его руках, словно айсберг. Игнат напряжённо держал голову, его взгляд бешено метался, цепляясь за расплывающиеся детали арены, тело оставалось прямым и неподатливым.

Но Дима не сбавлял темпа и не отпускал. Его движения были плавными, гипнотически настойчивыми. И постепенно, с каждым новым витком, магия льда и этого навязанного, но неотвратимого ритма начала действовать. Игнат перестал бороться. Его веки дрогнули и опустились. Дыхание, синхронизировавшись с Диминым, стало глубже и ровнее. Мышцы спины и плеч под ладонью фигуриста начали размягчаться, тело перестало быть чужеродным грузом и начало следовать за ведением – сначала с отставанием, потом всё увереннее.

Мир за бортиком действительно расплылся, превратившись в акварельное пятно из света и теней. Исчезли трибуны, гитара, жёлтые сиденья, давящий потолок. Остались только они. Давящая тишина арены перестала быть пустой – её наполнило их общее дыхание, ставшее на удивление громким: слышный шелест вдохов и выдохов, смешавшийся с едва уловимым скрипом лезвий, рисующих на сапфировой глади почти идеальную, бесконечную спираль.

Дима перестал смеяться. Всё его внимание, вся его энергия была сосредоточена на лице в сантиметрах от своего. Он видел, как с него спадает последняя маска – маска раздражения, скепсиса, вечной готовности к колкости. Видел бледную кожу, длинные тёмные ресницы, отбрасывающие тени на щёки, сбившиеся от движения крашеные в фиолетовый пряди чёрных волос, мягкую, беззащитную линию приоткрытых губ. Рука фигуриста съехала на талию любимца.

И Дима не смог удержаться. Он не думал о последствиях, он видел только эту беззащитность и чувствовал, как в груди что-то щёлкает, освобождая поток нежности такой силы, что её стало невозможно сдерживать, глядя на лицо партнёра. На тяжёлом горячем выдохе он наклонился и коснулся его губ своими.

Игнат замер. Всё его тело вздрогнуло и окаменело. Он просто прекратил существовать на мгновение, поглощённый шоком. Но он нашёл в себе силы ожить, отдать сполна с привычной неохотой, которая была лишь игрой. Его губы ответили давлением, а рука, вместо того чтобы вцепиться в свитер в панике, просто скользнула вверх, к шее. Намазоленные струнами пальцы впились в светлые волосы на затылке, заплетённые в пучок, притягивая Диму ближе с силой, в которой чувствовался азарт. Другая рука, до этого лежавшая на Диминой талии, сжалась, впиваясь пальцами в ткань термобелья, будто пытаясь ощутить под ней тепло кожи.

Дыхание, только что ровное, сбилось. Дима, всегда инициатор, на мгновение потерял инициативу, оглушённый этой внезапной, глубокой страстью, вырвавшейся наружу из-под привычных слоёв безынициативности. Он ответил взаимностью, его объятия стали крепче, почти болезненными, а поцелуй глубже, отчаяннее. В нём проступила та самая, редко проявляемая жадность, которую Игнат умел пробуждать в нём одним лишь таким, безоговорочным ответом.

Они стояли, забыв про лёд под ногами, вращаясь уже не от толчков, а от этого взаимного притяжения, которое смещало их центр тяжести. Холод катка контрастировал с жаром, разливавшимся по жилам, а тишину разрывало только сдавленное дыхание и едва слышное мычание, ставшее вдруг не просто проявлением чувств, а их немой, пламенной перепалкой.

Когда они наконец разъединились, чтобы глотнуть воздух, их лбы остались прижатыми друг к другу. Дыхание срывалось, вырываясь белыми клубами пара, которые смешивались в одно горячее облако. Игнат не отвёл взгляд. Его фиолетовые глаза, обычно прикрытые полу ленивой насмешкой, сейчас были тёмными, почти чёрными от расширенных зрачков, и в них горел открытый, немой вызов. И Дима, всё ещё пытаясь отдышаться, чувствовал, как его обычное сияющее счастье накрывает новая, более тёмная и сладкая волна. Его «урок» не просто прошёл хорошо. Он вышел из-под контроля, превратившись в нечто гораздо более захватывающее и опасное. И это было прекрасно.

– Вот же ж. Переиграл ты меня. – Спортсмен облизнул губы, состроив невинную улыбочку.

Игнат, всё ещё не отрываясь от его взгляда, медленно выдохнул. И на его лице, наконец, появилось привычное выражение – смесь скепсиса и глубочайшего, преувеличенного понимания. Он покачал головой, и углы его губ поползли вверх в невольной улыбке.

– Ну да, – пробурчал он беззлобно всё ещё хриплым голосом, который уже обрёл знакомую суховатую интонацию. – Так я и знал. Весь этот спектакль с коньками – просто хитрый план. Прямо по учебнику Казановы. Самый предсказуемый сценарий прям в как дешёвом ромкоме.

Дима не стал отрицать. Он лишь чуть шире распахнул зелёные глаза, изображая чистейшую невинность.

– Казанова? Я? Я просто хотел согреть тебя! Ты же сам говорил, что замерзаешь.

– Согреть, – с плохо скрываемым смешком повторил Игнат. – Да, конечно. Очень заботливо. Я аж вспотел.

– Рад стараться, – Дима грациозно откатился назад, разрывая объятия, но не прерывая зрительного контакта. Он начал медленно кружить вокруг Игната, будто хищник, оценивающий добычу, которая, впрочем, и не думала убегать. – Моя программа теплообмена тебе понравилась?

– Хм, ну на троечку тянет, – кивнул Игнат, следя за ним глазами. Он всё так же стоял на месте, расслабив плечи, но его поза была уже не скованной – она была выжидающей. – Финальная часть очень согревающая.

– Я знаю, что тебе нравится, – Дима проплыл у него за спиной, его голос прозвучал прямо у уха, хотя он и не приближался. –Ты же любишь, когда я проявляю инициативу.

– Как же ты в себе уверен, – отозвался Игнат. – но это было неплохо. Долго тренировался целовать столбы?

Дима не растерялся от этого провокационного вопроса, и сделал резкий разворот, брызнув искрами льда прямо перед Игнатом, заставив того моргнуть.

– Столбы? Да ну! Не в моём вкусе. Я предпочитаю… более колючих и ворчливых объектов для ласк.

– Колючих? – Игнат приподнял бровь, наконец сдвинувшись с места. Он не поехал, а просто развернулся на коньках, следуя за Диминым движением. Получилось удивительно уверенно. – Вот какого ты обо мне мнения, значит.

– О да, ты очень колючий и гордый зверь, — Дима завертел на месте пируэт, явно щеголяя мастерством. — Особенно когда ворчишь и смотришь так, будто хочешь меня расплавить одним взглядом.

– Не кусай руку, что тебя кормит, Димон, – парировал Игнат. Он сделал шаг, потом ещё один, уже не цепляясь за воздух, а просто сокращая расстояние между ними. – И прекрати вертеться как юла. Голова кружится.

– От меня или от катания? – Дима резко остановился в сантиметре от него, снова нарушая дистанцию.

– От твоей безмерной наглости, Димасик, – без паузы ответил Игнат. Он не отпрянул. Наоборот, приподнял подбородок. – И от этой твоей дурацкой, сияющей рожи. Невыносимо ярко, как на диско-шар пялю сейчас, боже.

– Ты должен был уже привыкнуть к тому, что я люблю сиять, –Дима перешёл на полушёпот, и его улыбка смягчилась, стала менее хищной, но более тёплой. Он протянул руку, провёл тыльной стороной пальцев по его раскрасневшейся щеке. – И я очень рад, что сегодня я показал тебе что-то новое.

Игнат задержал дыхание на секунду, затем накрыл его руку своей.

– Самый дурацкий способ скоротать время, если честно.

– Верю-верю, – Дима склонил голову набок. – Вот только, ты всё ещё не убежал.

– Куда я денусь на этих штуках? – Игнат кивнул на коньки. – В заложниках у собственной неуклюжести и у тебя.

– О, – Дима загорелся новой идеей. – Значит, ты мой пленник? Это меняет дело. Теперь я могу диктовать условия.

– Диктуй, – Игнат вздохнул с преувеличенной покорностью, но его пальцы сжали Димину руку чуть сильнее. – Только, умоляю, больше не толкай меня. Это было несмешно.

Дима издал негромкий смешок и, наконец, сдавшись, притянул его обратно в объятия, уже не для танца, а просто чтобы держать.

– Ладно. Но с одним условием: признай, что тебе понравилось кататься со мной на коньках.

Игнат притворно задумался, глядя куда-то поверх его плеча.

– Хм. Меня чуть не угробили на льду, довели до сердечного приступа, а затем подвергли эмоциональному шантажу посредством поцелуя… Да, пожалуй, в моём рейтинге эта идея уверенно вырывается в топ-три.

Дима одарил снисходительным взглядом ворчуна и прижал его к себе. Игнат, скрывая улыбку, уткнулся носом в его шею.

– Значит, план удался? – тихо спросил Дима.

– План был идиотским, – пробормотал Игнат в его куртку. – Но… да. Удался. Как всегда.

Они ещё немного постояли так, в тишине, нарушаемой лишь мерным гулом вентиляции. Дима наконец отпустил его, но лишь для того, чтобы сцепить их пальцы и медленно повести к скамейке у борта. Они сели, и коньки Игната с глухим стуком упёрлись в пластиковое ограждение. Дима, уже без коньков, никак не мог найти покой своей энергичной натуре. Его пальцы отбивали дробь по пластику сиденья, нога подрагивала, а взгляд то и дело убегал к идеальному льду арены, будто мысленно прочерчивая на нём траектории.

– Через неделю, – внезапно сказал Дима. – Отборочные. Те самые.

– Знаю, – отозвался Игнат. Он даже не думал спрашивать, готов ли тот. Это был слишком глупый вопрос.  — ты ведь об этом говорил.

Дима хмыкнул.

– Иногда кажется, что я даже во сне исполняю эту произвольную. Ты не представляешь, насколько я к этому готов.

– Звучит жутковато, – заметил Игнат, но в его голосе не было насмешки.  – Будешь там свой новый приёмчик добавлять? Тройной аксель или как он там…

– Должен. Без него шансы падают. Нужна сложность, – Дима вздохнул, и впервые за весь вечер в его позе появилась тень усталости, физической, и внутренней. – На меня будут смотреть. Там такие шишки важные будут. Один провал и…

Он не договорил. Игнат закончил за него, не поднимая тона:

– И тебя съедят другие голодные щенки, мечтающие о месте в большом спорте. Весёлая перспектива.

– Именно, – Дима кивнул, но без веселья. – Иногда хочется просто встать и укатить куда-нибудь. Не на соревнования, а просто. Куда глаза глядят. Забыть про это всё и радоваться насыщенной богатой жизни.

Игнат молча слушал, его фиолетовый взгляд был прикован к профилю Димы. Потом он выдохнул струйку пара.

– А потом ты просыпаешься и идёшь на утреннюю тренировку. Потому что без этого не можешь. Без этого ты не ты.

Дима повернулся к нему, и в его глазах вспыхнула благодарность за то, что его поняли без лишних слов.

– Да. Без этого не могу. Я ж отличник.

– Ну и отлично, – Игнат дёрнул его за руку. – Значит, будешь пахать как лошадь, прыгать свои тройные аксели, пугать судей своей ослепительной улыбкой. А я… – он сделал паузу, изображая глубокомысленное раздумье, – …я буду сидеть на трибуне и страдать. От музыки, которую они твоей программе поставят. Обещаю, буду страдать очень громко и выразительно.

Дима рассмеялся, и часть напряжения растворилась в этом звуке.

– Ты же говорил, что музыка в прошлый раз напоминала тебе «звук умирающего синтезатора».

– Она и была им! – воскликнул Игнат с праведным негодованием. – У меня после неё два дня в ушах звенело. Но что поделать. Ради искусства, как говорится. Ради твоего искусства стоять на одной ноге в обтягивающем костюме.

– Ты всё описываешь так, будто это цирковое представление, – покачал головой Дима, но глаза его уже сияли.

– А разве нет? – Игнат поднял брови. – Спорт высших достижений – это и есть цирк. Только риск больше, и клоуны иногда плачут. Так что готовься. Я буду твоим самым въедливым зрителем. Запомнил все твои ошибки с прошлого раза.

– Чтобы потом дома припомнить? – Дима придвинулся ближе, их колени соприкоснулись.

– Обязательно, – кивнул Игнат с мрачной торжественностью. – Буду тебе на ушко шептать: «Помнишь, как у тебя на четверть оборота не хватило? А? Помнишь?». Чтобы мотивация была.

– Садист, – прошептал Дима, но поцеловал его в щёку. – Ладно. Договорились. Ты страдаешь на трибуне от плохой музыки и злопамятно записываешь мои косяки. А я буду стараться кататься так, чтобы у тебя хотя бы на эти четыре минуты перехватило дыхание. И не от ужаса.

Игнат задержал на нём взгляд. Вся игривость на мгновение сошла с его лица, осталась только тихая, железная уверенность.

– У тебя получится, – сказал он просто, как констатацию факта. – Потому что иначе ты падёшь в моих глазах как отличник.

Дима почувствовал, как на душе потеплело и стало спокойнее. Давление никуда не делось, но теперь оно было не всепоглощающей глыбой, а чем-то, что можно нести на двоих. Он прижал лоб к виску Игната.

– Спасибо.

– Я тебя умоляю, – отозвался Игнат, снова прячась в маску лёгкого раздражения. – Нечего благодарить. Просто выполняю свой долг перед обществом – поддерживаю национальное достояние в лице одного наглого фигуриста. Теперь, ради всего святого, сними с меня эти железные кандалы.

Дима встал и потянул его за собой. Соревнования были через неделю. Был лёд под ногами, сложная программа в голове и давление со всех сторон. Но здесь и сейчас, помогая Игнату расшнуровывать коньки, Дима чувствовал себя на удивление готовым ко всему.