Уриель Орлов: растения как свидетельства трудного наследия

Художник Уриель Орлов работает с деревьями, цветами, травами и семенами как свидетелями трудного наследия, памятниками определенным событиям и терапевтическими агентами. В одних случаях он показывает ботаническое культивирование как средство угнетения и дискриминации, а в других, наоборот, как инструмент сопротивления.
Мы встретились с Уриелем, чтобы поговорить о методологии его работы: о «ботаническом национализме», «цветочной дипломатии», колониальной классификации и таксономии, биоразведке (то есть открытии и коммерциализации биологических и растительных ресурсов), биопиратстве (коммерческой эксплуатации генетического материала и введения ограничений на его будущее использование, например, посредством патентования), экорасизме (экологическом насилии и расистской экологической политике) и индигенном знании.
В различных работах художника растения и пейзажи рассматриваются не просто как фон, на котором происходят политические события, а как средство применения и реализации колониального насилия.  

Американский ботаник Лютер Бёрбанк, известный своими наблюдениями за растениями, в 1921 году написал книгу под названием «Как тренировать растения, чтобы они работали на людей». Он считал, что они — обучаемые организмы, которые могут быть оптимизированы и улучшены для использование человеком. Несколько ранее, в 1907 году, в работе «Тренировка человеческих растений» он сформулирует основы своей «фитопедагогики» – детей нужно улучшать так же, как и растения, с использованием методов евгеники и евтеники: «Мы более скрещены, чем любой другой народ в мировой истории, и здесь мы встречаем те же результаты, которые всегда наблюдаются в сильно скрещенных расах растений: проявляются как все худшие, так и все лучшие качества каждого из них, в их полной интенсивности. Когда все необходимые скрещивания сделаны, наступает этап исключения, работы по очистке, пока мы не получим окончательный продукт, который должен быть лучшей расой на свете»1.

В отличие от Бёрбанка, который видел в людях растительное, Уриель Орлов кладет в основу своих проектов растения, чтобы увидеть человеческое.

***

Ботанические проекты художника можно разделить на 4 цикла: «Theatrum Botanicum» (куда входят работы «Серый, зеленый, золотой», «Память деревьев», «Герани никогда не бывают красными», «Самое прекрасное наследие», «Отголоски», «Как назывались растения до того, как обрели имя», «Мути», «Корона против Мафавуке» и «Имбизо Ка Мафавуке»), «Деревья желаний», «Почвенное родство» и «Учимся у Артемизии».

Эти проекты рассказывают и накладывают друг на друга малоизвестные истории: они не предлагают каких-то решений, сколько становятся поводом для проблематизации. Некоторые из этих проектов можно охарактеризовать как дескриптивные и иллюстративные — как визуализацию новых знаний и описательных моделей. Часть из этих знаний является продуктом исследований художника, проведенных в рамках поездок, посещения архивов, бесед со свидетели, местными и коренными жителями. Поэтому проекты Орлова более справедливо было бы маркировать как индексальные архивы, вокруг которых разворачивается дискурс и рассуждение. Мы также прибегнем к произведениям художника как начальным точкам для размышления о растениях как органических коммеморативных структурах.

Название цикла Theatrum botanicum отсылает к одноименному изданию английского ботаника Джона Паркинсона (1640) — это был наиболее полный трактат о растениях и их использовании своего времени, который отражал переход от травничества к научной ботанике. Название Паркинсона обозначало представление о мире природы как сцене, на которой разворачиваются человеческие акты. В случае Орлова речь сходным образом идет о растениях как акторах на сцене истории. Театральность и перформативность — также важная часть творчества художника: в ряде проектов он взаимодействует с коллабораторами и перформерами.

Очень важно отметить, что это не только чисто художественный цикл — производство нового знания является его важнейшей составляющей, поэтому равнозначными частями проекта являются публикации, конференции и симпозиумы.

«Серый, Зеленый, Золотой» (2015–2017)

Заходя в выставочный зал, зритель видит фотографию вида на внутренний двор — это двор тюрьмы строгого режима на острове Роббен. Нельсон Мандела находился здесь в заключении с 1964 по 1982 год, и именно в этом огороде, которым ему и его сокамерникам было разрешено пользоваться, он в банках из под какао спрятал рукопись своей биографии «Долгая дорога к свободе».

Огород начался с нескольких семян томатов, подаренных тюремными охранниками. По пути на каменоломню, где политзаключенных заставляли выполнять каторжные работы, они собирали страусиный помет в качестве удобрения. Со временем они также сажали перец чили и другие овощи, чтобы дополнить свою скудную тюремную диету2.

Проект сопровождается воспоминаниями двоих бывших сокамерников Манделы – Ахмеда Катрада и Лалу Чиба. Они говорят о контрабанде семян в тюрьму. С одной стороны экспозиции висит фотография стрелиции: желтый цветок заключен в проволочную сетку. Во время заключения Манделы в ботаническом саду Кейптауна выросла необычная стрелиция с желтыми, а не оранжевыми лепестками. Ее выращивание было очень сложной задачей, требующей опыления вручную, поэтому вокруг цветов были установлены «клетки», чтобы отпугивать белок от поедания семян. Белки были импортированы колониальным начальником и бывшим премьер-министром Капской колонии Сесилом Родсом. Когда Мандела стал президентом ЮАР в 1994 году редкая желтая стрелиция получила название «Золото Манделы». В «Сером, зеленом, золотом» (серый — цвет тюремных стен, зеленый — тюремного сада, золотой — цветов стрелиции) переплетаются места и показания людей, ставших свидетелями системы апартеида и ее последующего конца.

В серии крупномасштабных черно-белых фотографий «Память деревьев» (2016) деревья изображены как свидетели истории. Изображение Дикого миндального дерева из Кейптауна сопровождает надпись: «Внутренняя часть дикого миндального дерева в Кейптауне, посаженного в 1660 году первыми голландскими поселенцами, чтобы не пускать местных хойхоев и их пасущийся скот в огород, созданный для пополнения запасов проходящих кораблей голландской Ост-Индской компании».

Здесь мы видим четкий пример того, как окружающая среда становится не просто пассивным пейзажем, на фоне которого происходят исторические события, но что она может быть использована в качестве инструмента насилия и изоляции.

Молочное дерево, Кейптаун: «Этому древнему молочному дереву более 500 лет, оно растет в постиндустриальном пригороде Кейптауна Вудстоке. Именно в этом месте, на первой береговой линии Кейптауна, в 1510 году знаменитый португальский исследователь Дом Франсиско де Алмейда и его люди подверглись нападению и были убиты койхой, отомстившими за похищения и вымогательства. В последующие века это дерево стало известно как Старое рабское дерево Вудстока. Под его сенью рабовладельцы обменивали людей, а на его ветвях вешали «непослушных» рабов. В начале XIX века дерево было переименовано в «Дерево Договора» в ознаменование начала второй британской оккупации мыса. Именно здесь, после своего поражения в 1806 году, голландские войска подписали условия капитуляции, фактически передав контроль над мысом Великобритании».

В духе термина «трудное построенное наследие» (difficult built heritage) можно ввести понятие «трудное растительное наследие» (difficult plant heritage), когда растения как органические структуры становятся триггерами воспоминаний о травматическом опыте. Молочное дерево является и местом преступления и орудием казни. Французский криминалист и пионер судебно-медицинской экспертизы Эдмунд Локар (1877–1966) сформулировал понятие «улик» (trace evidence) — следов, оставленных на месте преступления как «немых свидетелей», которые могут быть призваны для оказания помощи в обвинении и раскрытии преступления3.

Другой проект Уриеля «Герани никогда не красные» (2016) состоит из старых открыток с видами швейцарских городов, усеянных ярко-красными геранями. Одна из открыток представлена в виде масштабной настенной печати. Герани стали настоящим символом Швейцарии: ни один альпийский деревянный дом не обходится без цветочного ящика с геранью. С ботанической точки зрения они вообще не являются геранями, и не являются швейцарскими; на самом деле это пеларгонии. Впервые они были завезены в Европу – и ошибочно идентифицированы как герани — после 1652 года, когда Голландская Ост-Индская компания основала постоянное поселение и сад в Кейптауне и начала исследовать окружающую местность, чтобы отправить в Европу ботанические сокровища, к которым, кроме пеларгоний, относятся протеи, эрики и многие другие растения современных европейских садов. К тому времени, когда путаница между этими двумя видами была выяснена, «африканская герань» существовала уже 150 лет, и британские коммерческие производители и садоводы не хотели отказываться от знакомого названия.

«Самое прекрасное наследие» (2016-2017)

Однажды во время своего визита в Южную Африку Уриель посетил ботанический сад — первый ботанический сад, включенный в список Всемирного наследия ЮНЕСКО. Прогуливаясь по тропинкам, он заметил, что этикетки большинства растений были на английском языке и латыни. Его удивило, почему в стране с одиннадцатью официальными языками (и еще большим количеством неофициальных) эти имена доступны только на двух? Европейскому колониализму в Южной Африке (как и в других местах) предшествовали экспедиции, направленные на составление карты территории и классификация ее природных ресурсов. Биоразведка территории была начальной точкой ее эксплуатации. Конечно, «открытие» и последующее наименование растений игнорировало индигенную таксономию, навязывая систему классификации Линнея с ее особой европейской рациональностью. Художник начал размышлять о том, почему это эпистемологическое насилие продолжается и сегодня, спустя более двадцати лет после официального завершения политики апартеида. Как растения были вовлечены в историю колониализма как активные участники?4

Очень важно контекстуализировать систему Линнея в той системе колониальных и властных отношений, в которых она развивалась. В своей работе «Critica Botanica» (1737) Линней, излагая принципы именования растений, сформулировал следующие положения: «Общие названия, которые не имеют корня, происходящего из греческого или латинского языка, должны быть отвергнуты» и «Все варварские имена мы считаем примитивными, поскольку они происходят из языков, непонятных образованным людям»5. Таким образом множество местных названий, отражающих местные таксономии, были утрачены, проигнорированы или отодвинуты на второй план, на более низкое место в иерархии знаний6.

В основу произведения легла находка в подвале архива Кирстенбош в Кейптауне: большое количество 16-миллиметровых пленок было снято по случаю пятидесятилетнего юбилея Ботанического сада в 1963 году. Одна из них называлась «Самое прекрасное наследие». При проведении юбилейных торжеств присутствовали европейские ученые-исследователи и белые местные жители. Пока белые исследователи и белая публика открывают для себя красоту растений, чернокожие люди работают на их фоне.

Пространство садов и огородов было «белым» пространством: во времена апартеида государство выделило более 90 процентов пахотных земель белым фермерам и превратило бывших чернокожих арендаторов в чернорабочих7. Территориализация тел времен апартеида была напрямую связана с территориализацией земель, формируя систему эко-расизма.

Сад Кирстенбош примечателен сам по себе, потому что, в отличие от европейских колониальных ботанических садов, где возделывались образцы растений со всего мира, Кирстенбош был первым ботаническим садом, посвященным продвижению, сохранению и демонстрации ценностей местной флоры конкретной страны. Кирстенбош, как показывает исследовательница Мэлани Боэхи8, по своей сути, был политическим пространством: собирание, упорядочение и демонстрация растений формировали идеи и представления о нации, гражданстве и принадлежности, способствуя «ботаническому национализму». Историк Ланс ван Ситтерт отмечает, что если первоначально первые поселенцы презирали местные растения и импортировали экзотику, то с последнего десятилетия девятнадцатого века индигенная флора стала маркером идентичности белых поселенцев9.

Создание ботанического сада в 1913 году само по себе представляло собой акт колонизации: огораживание территории сада лишило чернокожих жителей близлежайшей деревни Протея доступа к природным ресурсам. Колониальный порядок был легитимизирован разговором о необходимости сохранения природы. Таким образом, местные жители, как хранители земли, превратились в угрозу, чей доступ необходимо ограничить. Кирстенбош направил свои усилия не только на культивирование растений, но и на культивирование людей: первый директор предположил, что сад будет иметь «влияние как средство развития культуры» и будет обращен «к тем, кто был не в состоянии воспринять пользу, полученную от изучения поэзии»10.

Во второй половине XX века, на фоне растущей критики политики апартеида, растения участвовали в международных цветочных выставках и использовались в государственных имиджевых кампаниях, которые можно описать как акты ботанической или «цветочной дипломатии». Во время выставки в Нью-Йорке в 1958 году Кейптауну была вручена медаль за «замечательный пример объединяющей силы цветов». «Теперь, когда спорт оказывается источником ссор, было бы хорошо, если бы люди, стремящиеся к миротворчеству, освежили свои знания о садоводстве, сельском хозяйстве и ботанике». Во время выставки цветов Челси в Лондоне в 1978 году третий директор Национальных ботанических садов Брайан Райкрофт назвал южноафриканские цветы «молчаливыми амбассадорами».

Еще одним важным мероприятием ботанической дипломатии в Кирстенбоше стал Золотой юбилей 1963 года — торжества по случаю пятидесятилетия обоих учреждений Ботанического общества Южной Африки. Для правительства юбилей был возможностью создавать изображения, направленные на международное сообщество, которые представляли бы Южную Африку страной выдающейся природной красоты. Торжества, включая банкеты и выставки, проходили в течение десяти месяцев. В ознаменование этого события было снято несколько фильмов. Изюминкой стало приглашение ботаников со всего мира в ботанический тур.

Считавшиеся нейтральными и пассивными, цветы были исключены из глобального бойкота экономики апартеида до конца 1980-х годов, и поэтому ботанический национализм и цветочная дипломатия беспрепятственно процветали внутри страны и за рубежом.

Фильмы, обнаруженные художником в подвалах ботанического сада, не смотрелись с 1963 года. Орлов сотрудничал с актрисой Линдиве Матшикизой, которая помещает себя и свое расовое тело в эти насыщенные фотографии, населяя и противопоставляя его найденным кадрам, бросая вызов истории и самому архиву.

«Корона против Мафавуке» (2016)

Мути – это термин, обозначающий традиционную медицину Южной Африки. До появления космополитической медицины традиционная была доминирующей медицинской системой для миллионов людей. Приход европейцев стал поворотным моментом для этой древней традиции.

Избранные целители выполняли не только медицинские, но и социальные и политические функции: помогли разрешать споры о наследстве, готовили воинов для битвы, помогали в ритуалах, направленных на усиление политических лидеров и нации. Антиколониальный потенциал целителей можно проиллюстрировать их участием в ранних восстаниях в Капской колонии, их «лечении» армий и практикой «вынюхивания» ведьм.

Традиционные практики целительства считались колонизаторами ненаучными и неэффективными, а культурное доминирование врачей считалось угрозой британскому колониальному правлению и христианским миссиям. Были предприняты усилия по сокращению сферы их влияния или их полной ликвидации. Однако официальные лица в Натале (современный УваЗулу-Натал) поступили иначе: они стремились обезвредить политическое влияние целителей, выделив и поддерживая группу иньянга — «местных знахарей» — целителей, которые, как они ошибочно полагали, были аполитичны и занимался только травами. Им начали выдавать лицензии в 1891 году11. К 1930 году иньянги начали открывать «туземные аптеки» или «местные травники» в Дурбане и Питермарицбурге. Лицензирование добавило им авторитета и легитимности.

Колониализм и капитализм способствовали процветанию индигенных лекарственных растений: возник растущий рынок традиционных лекарственных трав. Фармацевтическая промышленность и индустрия пищевых добавок присоединились к этой тенденции и начали продавать традиционные растения новым потребителям, игнорируя их культурный и духовный контекст. Естественно, носители индигенных знаний о лекарственных растениях не получали никакой прибыли от этой коммерциализации.

Биоразведка лекарственных растений была фундаментальной частью европейской колониальной экспансии: она приводила к выборочному включению растений со всего мира в европейскую медицину. Ботанические учреждения облегчили перемещение растений между колониями, из метрополии в колонии и из колоний в метрополию. В эту передачу входили лекарственные растения для плантаций (корица, хинное дерево, опиум, чай) и лекарственных садов, а также сушеные лекарственные препараты и гербарные образцы. Многие лекарственные растения вошли в европейскую materia medica, были широко доступны в магазинах, появлялись в домашних книгах рецептов, фармакопеях, официальных изданиях, предназначенных для регулирования и стандартизации приготовления лекарств. К ним относятся табак (Nicotiana tabacum L.) и гамамелис (Hamamelis Virginiana L.) из Америки, сарсапарель (Smilax spp.) из Карибского бассейна, эвкалипт (Eucalyptus spp.) из Австралии, алоэ (Floeferox Mill.) из Южной Африки, гвоздика (Syggiumaromaticum L. Merrill & Perry) с Молуккских островов и др.

Тем не менее, европейская наука была далека от научной нейтральности, на которую претендовала. Лонда Шибингер показывает, что производимое ботаникой знание было гендерным и расовым12. В конце XVII и начале XVIII вв. брак в народном воображении превратился из договорных союзов в партнерства, основанные на любви и привязанности. Точно так же сексуальные части растения стали рассматриваться как их «сущность», что перекликается с возникающим взглядом на сексуальность человека как организующий принцип. В системе классификации растений Линнея по половому признаку мужские части цветов стоят выше женских в таксономической иерархии, отражая гендерные различия в обществе. Система также опиралась на гетеросексуальные представления о совокуплении, несмотря на тот факт, что большинство цветов являются гермафродитами13. По сходной причине не был исследован, например, цветок павлина, который использовали африканские женщины в Карибском бассейне, чтобы вызвать аборт — ученые были преимущественно мужчинами14.

Сегодня в Южной Африке практикуют около 200 000 традиционных целителей из числа коренных народов по сравнению с 25 000 врачами, получившими образование на Западе. Более 60% южноафриканцев консультируются с этими целителями.

Видеоработа художника «Корона против Мафавуке» (2016) основана на южноафриканском судебном процессе 1940 года. Мафавуке Нгкобо был традиционным травником, которого местное белое медицинское учреждение парадоксальным образом обвинило в «нетрадиционном поведении»: в том, что он использовал европейские элементы в своих лекарствах, не имея соответствующих аптекарских и фармацевтических лицензий, а также покупал ингредиенты вместо того, чтобы готовить их самостоятельно.

Сценарий фильма основан на трехсотстраничном протоколе заседаний суда, с которым художник ознакомился в Национальном архиве в Претории. Он сразу подумал, что это выглядит как готовая пьеса или сценарий15.

Намерением Мафавуке было перенять знания из других (европейских) терапевтических систем, чтобы улучшить свою собственную традицию на благо тех, кто был болен.

Если традиционная медицина прочно ассоциировалась со стабильностью и надежностью, европейская медицинская традиция олицетворяла гибкость, научное мышление и космополитизм. Лицензированные целители, такие как Мафавуке Нгкобо, стремились объединить оба подхода. Они отбирали образцы, тестировал и заимствовали вещества, а также инструменты и язык биомедицины, и создавали на их основе свой собственный. Нгкобо расширил свои методы лечения и начал закупать аптечные принадлежности вскоре после того, как нанял двух работников — бывших помощников белых химиков и ассистента доктора МакКорда, основавшего в Дурбансе первую больницу для африканцев. Нгкобо рекламировал себя как «доктор» и владел пятью «аптеками» в Дурбане и его окрестностях, которые продавали в европейских фармацевтических бутылочках лекарства из местных трав, индийские лекарства и запатентованные лекарства.

Южноафриканское законодательство, начав процесс против Мафавуке, настаивало на том, что африканские терапевтические практики остаются статичными и неинклюзивными. Перед молчаливым судьей адвокат обвиняемого проводит перекрестный допрос свидетелей. Повернувшись к камере, подсудимый говорит: «Вот я здесь в суде обвинен в том, что [...] учился у белого человека... Они хотят доказать, что наши лекарства не менялись на протяжении веков и нельзя позволить измениться им сейчас»16.

В фильме поднимается вопрос, что такое нетрадиционная медицина, что такое «европейский» и что «коренной», а также исследуется идеологическая и коммерческая конфронтация между двумя разными, но переплетающимися традициями медицины и использования растений. Как показывает Карен Флинт17, целители в Южной Африке имели разнообразные и динамичные традиции врачевания, использования растений, которые адаптировалось в ответ на колониализм.

Судебный процесс Мафавуке кажется парадоксальным: хотя колониальный режим стремился лицензировать практики народной медицины, а индигенное медицинское знание интегрировалось в европейские системы знания, Мафавуке был обвинен в том, что будучи традиционным врачевателем, использует не «традиционные», а европейские методы лечения, не имея на это соответствующей лицензии.

Адвокат Нкгобо А. Милн спросил на суде, почему белые фармацевты должны иметь исключительные права на растения различного происхождения, включая экзотические виды, укорененные в Южной Африке. Если бы такие виды были легко доступны в готовом виде, скажем, в аптеке, почему целитель не может их купить? В конечном счете Дело Нгкобо касалось не «присвоения» им лекарственных растений, а присвоения «белых» технологий: использование бутылочек и химических консервантов.

Съемки видеоработы проходили во Дворце правосудия в Претории, где в 1962 году состоялся суд, по итогам которого Манделу и его коллег-обвиняемых отправили в тюрьму на острове Роббен. В рамках этого дела Мандела произнес свою знаменитую речь «Черный человек в суде белого человека». Мандела спросил суд, почему ни одного африканца никогда не судил другой африканец. Он сказал, что чувствует себя «угнетенным атмосферой господства белых, которое скрывается повсюду в этом зале суда».

В настоящее время в Южной Африке существует Национальная система управления индигенным знанием. Эта база данных потенциально может защитить сообщества от биопиратства, а также от присвоения биологических ресурсов без признания сообщества и /или компенсации. Последние законы о биоразведке и биоторговле были приняты в 2004 и 2008 годах и предполагают разделение выгод от использования растений18.

Во многих проектах Уриеля Орлова важной составляющей оказывается перформативность, взывающая к реактивации исторического материала и его тщательному пересмотру.

1 Luther Burbank. The Training of the Human Plant. New York, 1907. P. 11.

2 Uriel Orlow and Shela Sheikh. Intriduction. A Prisoner in the Garden // Theatrum Botanicum. Sternberg Press, 2018. P. 27.

3 Susan Schuppli. Material Witness: Media, Forensics, Evidence. Cambridge, Mass.: MIT Press, 2020. PP. 34-35.

4 Uriel Orlow. Preface. Beautiful, But Dangerous // Theatrum Botanicum. Sternberg Press, 2018. P. 21.

5 Цит. по: Alexandra Cook. Linnaeus and Chinese Plants: A Test of the Linguistic Imperialism Thesis // Notes and Records. - 2009. - 23 September.

6 Jason T.W. Irwing. Botanical Gardens, Colonial Histories, and Bioprospecting: Naming and Classifying the Plants of the World // Theatrum Botanicum. Sternberg Press, 2018. P. 80.

7 Nomusa Makhubu. Strange and Bitter Crop: Visualising Eco-Racism in South Africa // Theatrum Botanicum. Sternberg Press, 2018. P. 280.

8 Melanie Boehi. Multispecies Histories of South African Imperial Formations in the Kirstenbosch National Botanical Garden // Theatrum Botanicum. Sternberg Press, 2018. P. 83.

9 Lance van Sittert. Making the Cape Floral Kingdom: The Discovery and Defence of Indigenous Flora at the Cape Ca. 1890-1939 // Landscape Research. - 2003. - № 1.

10 Our National Flora // Cape Times. - 1912. - March, 9. Цит. по: Melanie Boehi. Multispecies Histories of South African Imperial Formations in the Kirstenbosch National Botanical Garden // Theatrum Botanicum. Sternberg Press, 2018. P. 84.

11 Karen Flint. Part I: Negotiating Tradition in the Zulu Kingdom, 1820-79 // Healing Traditions: African Medicine, Cultural Exchange, and Medical Competition in South Africa, 1820-1948. Athens: Ohio University Press, 2008. PP. 37-89.

12 Londa Schiebinger. Natures Bays Gender in the Making of Modern Science. New Brunswick: Rutgers University Press, 1993.

13 Sita Balani. From Botany to Community: A Legacy of Classification // Theatrum Botanicum. Sternberg Press, 2018.

14 Londa Schiebinger. Plants and Empire: Colonial Biopropecting in the Atlantic World. Massachusetts: Harvard University Press, 2009.

15 Lina Louisa Kramer. Comversation with Uriel Orlow // Uriel Orlow: Conversing with leaves. Kunsthalle Mainz, 2020.

16 Jason T.W. Irwing. Decentering European Medicine: the Colonial Context of the Early History of Botany and Medical Plants // Theatrum Botanicum. Sternberg Press, 2018. P. 80.

17 Karen Flint. Compounding Traditions: From Untraditional Healers to Modern Bioprospectors of South Africa's Medical Plants // Theatrum Botanicum. Sternberg Press, 2018.

18 Neil R. Crouch, Errol Douwes, Maureen M. Wolfson, Gideon F. Smith, and Trevor J. Edwards. South Africa's Bioprospecting, Access and Benefit-sharing Legislation: Current Realities, Future Complications, and a Proposed Alternative // South African Journal of Science. - 2008. - № 104 (September/ October).