Under

Снова.

Снова их вечер оказывается наполнен холодом. Жан, на самом деле, уже привык: когда подобное происходит постоянно, в какой-то момент происходящее перестаёт удивлять, а всё внутри наполняется покорной усталостью и принятием.

В последнее время каждая их ссора становится лишь «очередным разом».

Не в первый раз ощущение, что осень в самом разгаре, приносит не запах тёплой, наполненной специями выпечки и даже не совместный просмотр семейных фильмов под уютным клетчатым пледом, а порывы промозглого ветра из открытого настежь окна, чтобы остудить голову и не наговорить лишнего. Они всё равно говорят. И не всегда сожалеют. И не всегда сказанное является ложью.

Не в первый раз ужин остывает на столе нетронутым. Белковую пасту, разложенную по тарелкам, ровно как и салат в большой миске, ожидает незавидная участь. Обычно после ссор никто из них не в состоянии позаботиться о том, чтобы убрать всё в холодильник, так что наутро заветренная, пожухлая, а иногда и прокисшая еда становится проблемой и напоминанием о произошедшем для того, кто проснётся первым. А в худшем случае — для того, кто ночевал дома, а не поспешно выскочил за дверь, сорвав с вешалки первую попавшуюся верхнюю одежду.

Не в первый раз холодный свет лампочки под белоснежным потолком, заливающий кухню, режет глаза. Возможно, и в носу щиплет из-за него, а может, и капли непролитых слёз, скапливающиеся в уголках глаз, тоже его вина. Очень легко свалить всё на свет, правда, дрожащие губы с подбородком им оправдать не получается никак, но попытаться всё же можно.

Многое из этого происходит не впервые, но это первый раз, когда кафель на кухне холодит босые стопы, которые Жан подтягивает к себе, придвигаясь ближе к стене, не предпринимая попыток встать. Он морщится — на спине уже начинает наливаться синяк, давая о себе знать тупой, пульсирующей болью, расползающейся по телу. Кажется, это был угол стола, но не то чтобы он обратил внимание, на что напоролся, когда его с силой оттолкнули от себя.

Жан поднимает голову.

Взгляд ползёт вверх по тёмным джинсам, наверняка насквозь пропитанным сигаретным дымом — в баре неподалёку, Жан уже давно знает, отсутствует курилка, — и взгляд останавливается на чужом лице. Чужом, несмотря на то, что оно такое родное. Кевин смотрит на него в ответ пустым взглядом и с нажимом вытирает с лица кровь тыльной стороной ладони. Потёк под носом тянется за рукой, оставляя на коже бурый след.

Его глаза мутные, зрачки расширены, и, если Жан подойдёт ближе, то вновь сможет почувствовать уже такой привычный перегар, и новый, сладковатый и тошнотворный запах. Сегодня он ощутил запах травы от Кевина впервые. Сегодня они впервые сделали друг другу больно физически, словно мучать друг друга морально стало для них недостаточно. Новый этап их дисфункциональных отношений, на очереди остаётся лишь поножовщина.

«Как низко ты собираешься пасть?»

«Когда же ты наконец отъебёшься?»

Рука до сих пор хранит жар отвешенной затрещины, в силу которой Жан вложил всё своё разочарование. Он ненавидит то, что происходит с Кевином, то, во что он неумолимо превращается, погрязая в худших своих проявлениях с каждым месяцем всё сильнее. Алкоголь, несдержанная словесная грубость, а теперь ещё и наркотики, словно они справлялись с первыми двумя пунктами. Словно у Жана ещё оставались силы на то, чтобы справляться хотя бы с самим собой.

Ещё пару часов назад он думал, что готов к такому Кевину, знал, что сегодня тот придёт домой пьяным — рано утром их обоих разбудил его кошмар, после которого мрачный Кевин, не говоря ни слова, вывернулся из его рук и отправился на тренировку. Он никогда не рассказывал, а Жан не спрашивал, что ему снилось — не имел права, ведь тогда пришлось бы расплачиваться ответной честностью. Жан сжимает руки в кулаки, пряча ободранную на пальцах кожу, — его кошмары вынудили провести большую часть ночи в полубреду вчера.

Они продолжают молча смотреть друг на друга.

— Не стоило нам это начинать, — произносит кто-то из них.

И оба знают, что «это» — не сегодняшняя ссора, а все их отношения.

Не стоило отвечать на то пьяное ночное сообщение Кевина год назад, после которого всё и началось. После которого Жан позволил собственноручно выстроенному льду тронуться с места и позволить их безлично-формальным отношениям сокомандников в сборной потеплеть впервые за долгие годы. В ту ночь он забил на режим и слипающимися глазами до боли всматривался в экран телефона, раз за разом перечитывая чужие сожаления и глотая ком в горле, пока тошнота не отпустила.

Не стоило, блять, абсолютно точно не стоило позволять Кевину оставаться на ночь в своей постели после того, как Жан поддался собственной слабости и открыл ему ту чёртову дверь, а затем потерялся в кольце тёплых рук и желанных прикосновений. Он плавился и плавил, дорвавшись до когда-то недостижимого, отдавался и брал сам, а под конец расклеился, позволив слезам удовольствия смешаться со слезами катарсиса и подпалив фитилёк надежды в сердце.

Не стоило соглашаться на свидание, веря, что у них может получиться что-то, как у нормальных людей. Но вид их переплетённых рук, смуглой кожи ладони поверх его, бледной и покрытой шрамами, лишил Жана последних клеток мозга, заставив поверить, что они могут быть вместе спустя столько лет, болезненных обвинений и удушающих обещаний.

Не стоило брать в ладони точёное лицо и притягивать к себе, целуя, чувствуя, как прохладный кончик носа касается его собственного, а губы Кевина податливо раскрываются, смешивая их дыхание. Вкус поцелуев с человеком, о котором Жан уже забыл, как мечтать, помогал на время забыть о том, что у них обоих есть нерешённые проблемы, погрузив в иллюзию того, что они со всем справятся, с какой-то сказочной наивностью.

Реальность оказалась иной.

Ни с чем они, чёрт возьми, не справлялись, не существовало никакой силы чувств, способной преодолеть все преграды. Зато существовала цепная реакция, которую их отношения запускали: неизбежные последствия общего прошлого. Идентичные травмы, одни и те же триггеры, одинаковые поводы для загонов — как только вспыхивал один, второй неизменно воспламенялся тоже. По крайней мере, дотла они сгорали вместе.

То, что они пытались игнорировать, позднее ударяло в разы больнее, а то, на что они хотели закрыть глаза, вскрывало их наживую, и они увядали и гнили, разрушая друг друга сильнее, чем способны были вытерпеть, придя к тому обломочному состоянию, в котором они находились сейчас.

Жан не хочет признавать, что их связь работала только в Гнезде, что нездорово существовать и быть единственными друг у друга в закрытом, жестоком мирке было единственной опцией для них, в то время как в том, что любой человек назвал бы свободой, они неумело барахтались и тонули, утаскивая вслед за собой любого, кто предпринимал попытки выплыть на поверхность и помочь другому.

Слишком много времени они провели порознь, сточили когда-то идеально подходящие друг другу края, покрылись новыми трещинами, и новые кусочки мозаики перестали создавать цельную картину.

Слишком много посторонних случилось в их жизнях, что само по себе не было чем-то плохим — и Кевин, и Жан научились автономии вне парной системы, вбитой в их головы жестокими словами и ещё более жестокими ударами. Но невозможность впустить кого-то в свою жизнь полноценно, открывая самые тёмные уголки души и прошлого, предоставляя права на всего себя, привела их к тому, что они научились убегать, когда плохо и больно, и привыкли делать это на уровне первобытных рефлексов.

Теперь они убегали и друг от друга, скрывали, замалчивали, искали отдушину в деструктивности, пока глубоко внутри остро нуждались в раскрытой наголо душе, в родной созависимости, но не позволяли этому случиться вновь, слепо стремясь выстроить такую неподходящую им, двум нездоровым людям, пытающимся обрести подобие здоровых отношений, самостоятельность.

Всё, что между ними происходит, — сплошная ошибка.

Вляпываться в отношения с Кевином было гиблой идеей с самого начала, но Жан всё равно рискнул. Не мог не рискнуть, когда тот, кто был так далеко, внезапно оказался до невозможности близко. У него не было ни единого шанса отказаться. Он жаждал этого так долго, ощутил себя таким слабым, не мог насытиться, когда наконец заполучил, и чувствовал себя окрылённым.

Падать оказалось больнее, чем пытаться пробиться наверх сквозь толщу земли.

Ещё больнее — то, что глупый, красивый Кевин порой становится для него Кевином отвратительным и ненавистным.

Жан ложится спать глубоко за полночь, сворачиваясь на своей половине кровати в комок из усталости. Он не имеет ни малейшего понятия и не хочет знать, собирается ли спать Кевин, проведший последние несколько часов, заперевшись в ванной. Шум воды затих уже какое-то время назад, но щелчка замка так и не послышалось.

Колени вновь подтягиваются к груди в попытках найти безопасность в позе эмбриона, но главная уязвимость Жана находится в голове, в том, что он не знает, сколько ещё может выдержать, когда они, кажется, приблизились к критической точке их отношений. Его терпение на исходе, они сами на исходе и неумолимо приближаются к концу, если в ближайшее время ничего не изменится.

Спина по-прежнему болит.

Жан мечтает уснуть прежде, чем Кевин вернётся в спальню, чтобы холод не настиг его и тут, лишая последнего покоя, когда неловкая тишина окружит их со всех сторон. Но блядский сон упорно не идёт.

Вначале Жан слышит тихие шаги, замершие на пороге спальни. Спиной он чувствует пристальный взгляд Кевина, направленный на него, и всё внутри скручивается в нервном ожидании. Он почти физически осязает, как внимательно его изучают, размышляя, что делать дальше.

Когда Кевин садится на край, каждая мышца в теле Жана напрягается. Когда уголок одеяла оказывается откинут и вторая половина кровати продавливается под тяжестью чужого тела, он задерживает дыхание, но тут же заставляет себя задышать размеренно, притворяясь спящим, пусть в большинстве случаев он проваливается.

Жан знает, что последует дальше.

Он мечтает потерять сознание, лишь бы не захотеть выблевать все внутренности, когда на выпирающем позвонке оставят лёгкий поцелуй, а в покрывшуюся мурашками кожу пробормочут сбивчивые пьяные извинения. Виноватый пьяный Кевин всегда ластится к нему, пока Жан хочет находиться где угодно, лишь бы не в моменте, где у него пытаются вымолить прощение. Ровно до следующего раза, когда очередное воспоминание или кошмар или что-там-ещё-его-блять-мучает не пустит Кевина по спирали, приводя его прямиком к тому, что позволит забыться.

Жан шумно выдыхает, когда этого не происходит, а вместо этого рука Кевина обвивает его и притягивает к себе, а спина вжимается в чужую тяжело вздымающуюся грудь. Горячее дыхание колышет волосы у него на затылке, и где-то внутри Жану хочется разрыдаться, чего он, конечно же, снова не делает. Но что-то в этом маленьком моменте близости всё равно ударяет по нему, и он не выдерживает, поворачиваясь к Кевину.

Жан держит глаза закрытыми, прижимаясь к Кевину сильнее, утыкаясь ему в грудь носом, прячась от жестокости собственных мыслей в его объятиях, пытаясь обмануться и хотя бы на короткий момент отстраниться от всего, что мучает. Он вдыхает запах мятной зубной пасты, сквозь который по-прежнему пробивается алкоголь, но, по крайней мере, травой больше не пахнет — рука сама собой зарывается в ещё влажные волосы, источающие тонкий аромат шампуня.

Рядом с Кевином, даже таким, разбитым, не менее разбитому Жану до невозможности тепло, и это становится ещё одной ночью, когда он выбирает терпеть и надеяться. Жан знает, что в конце концов он окажется разрушен, но также знает, что не может иначе.

Им не стоило это начинать, но закончить это принесёт гораздо больше сожалений.

Он ведь так хотел быть с Кевином, не так ли?