Умоляй.

Офисный центр «Хёндэ», двадцать третий этаж, семь часов вечера. За панорамными окнами, выходящими на залитый неоновыми огнями Сеул, уже давно стемнело, и город внизу превратился в бесконечное, сверкающее море из миллионов разноцветных огней. В здании было тихо — почти все сотрудники давно разъехались по домам, к своим семьям, ужинам и сериалам. Только в кабинете главы департамента стратегического планирования всё ещё горел свет, и в этой тишине, нарушаемой лишь мерным гулом кондиционера и отдалённым шумом уборочных машин, разворачивалась финальная, решающая сцена многолетнего, изматывающего противостояния.

Бан Чан, ведущий аналитик отдела, стоял у двери кабинета, засунув руки в карманы своих идеально выглаженных брюк, и смотрел на своего босса. Он был спокоен — внешне. Его лицо, обычно выражавшее лишь вежливый интерес и профессиональную невозмутимость, сейчас было почти расслабленным, а на губах играла та самая, лёгкая, едва заметная улыбка, которая так бесила Минхо все эти три года. Чан ждал этого момента с того самого дня, как его назначили в этот отдел. Ждал, терпел, сжимал зубы, выслушивая очередные несправедливые, унизительные придирки, и знал — его час настанет. И вот, этот час настал.

Ли Минхо стоял к нему спиной, глядя в окно. Его спина, обтянутая безупречно сидящим, сшитым на заказ тёмно-синим пиджаком от лучшего сеульского портного, была прямой, как натянутая струна. Он молчал, но Чан чувствовал волны напряжения, исходящие от него. Сегодняшний день был особенно тяжёлым. Совет директоров отклонил проект, который Минхо лично курировал в течение полугода, и он, вернувшись в офис, сорвал всю свою злость на Чане. Он кричал так, что его голос, усиленный акустикой просторного кабинета, был слышен даже в приёмной, где в ужасе переглядывались секретарши. Он швырял бумаги, и белые листы, словно испуганные чайки, разлетались по всему кабинету. Он обвинял Чана в некомпетентности, в саботаже, в том, что тот намеренно провалил проект. Но Чан, в отличие от всех остальных сотрудников, которые в такие моменты предпочитали испаряться из поля зрения босса, не дрогнул. Он просто стоял и смотрел на него, и его взгляд был спокойным и каким-то... изучающим. И этот взгляд, полный холодного, непоколебимого спокойствия, бесил Минхо больше всего. Он хотел пробить эту броню, хотел увидеть страх, увидеть слабость, увидеть хоть что-то, что показало бы ему, что он — главный. Но Чан не давал ему этого. И это сводило его с ума.

— Ты закончил, Минхо? — спросил Чан, и его голос, низкий и спокойный, разорвал напряжённую тишину. Он впервые за три года назвал его по имени, без приставки «господин», на "ты". И от этой простой, казалось бы, вольности воздух в кабинете сгустился и стал электрическим.

Минхо резко развернулся. Его тёмные, миндалевидные глаза метали молнии, а на острых скулах выступили красные пятна гнева.

— Что ты сказал? — прошипел он, и его голос был полон яда. — Ты забыл, с кем разговариваешь, Бан? Ты забыл, кто здесь главный? Ты — всего лишь мой подчинённый. Ты — никто. Ты — пыль под моими ногами. И ты будешь делать то, что я скажу, и тогда, когда я скажу.

— Я всё прекрасно помню, — ответил Чан, делая шаг вперёд. Его улыбка стала чуть шире, но в ней не было ни капли тепла. — Я помню все те бессонные ночи, которые я провёл, переделывая отчёты, которые ты разбраковал просто потому, что у тебя было плохое настроение. Я помню, как ты унижал меня перед всем отделом, называя бездарностью, хотя сам прекрасно знал, что я — лучший аналитик в этой компании. Я помню, как ты швырнул в меня телефон, когда тебе не понравились мои прогнозы, и попал мне прямо в плечо. Я помню всё, Минхо. Я ждал этого момента три года. И сегодня, когда ты перешёл все границы, моё терпение лопнуло.

С каждым его шагом Минхо, сам того не замечая, отступал назад. Его спина упёрлась в холодное стекло панорамного окна, и он вздрогнул. Он привык, что его боятся. Привык, что перед ним лебезят. Привык к тому, что он — хозяин положения. Но сейчас, глядя в холодные, решительные глаза Чана, он впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на страх. Этот взгляд не принадлежал подчинённому. Этот взгляд принадлежал хищнику, который наконец-то загнал свою добычу в угол.

— Ты не посмеешь, — прошептал Минхо, и его голос предательски дрогнул. — Я тебя уволю. Я уничтожу твою карьеру. Ты никто, Бан Чан. Ты — ничто без меня. Ты...

Он не договорил. Чан, в одно мгновение оказавшись рядом, схватил его за шёлковый галстук и, резко дёрнув на себя, заставил замолчать. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Минхо чувствовал его горячее дыхание на своих губах, видел, как в его глазах, обычно таких спокойных и непроницаемых, горит тёмное, опасное пламя.

— Я устал от твоих игр, босс, — прошептал Чан, и его голос был низким, хриплым и полным обещания. — Ты три года выводил меня из себя. Три года ты проверял мои границы. Так вот, сегодня ты их наконец-то перешёл. И я покажу тебе, кто на самом деле здесь главный. Сегодня ты заплатишь за всё.

Он развернул Минхо, схватив его за плечи, и, не встречая никакого сопротивления, толкнул его грудью на массивный дубовый стол. Тот ахнул, упираясь ладонями в дорогую, отполированную до блеска столешницу красного дерева, и его сердце, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. Несколько капель холодного кофе из опрокинутой чашки, стоявшей на столе, пролились на его рубашку, но он этого даже не заметил. Чан, не теряя ни секунды, грубо сорвал с него пиджак, и тот, с тихим шорохом дорогой ткани, упал на пол, словно символ его павшей власти. Затем он дёрнул его брюки вниз, спуская их до лодыжек вместе с бельём. Минхо, стоя в этой унизительной, беззащитной позе, чувствовал, как его тело, предавая его, пронзает дрожь. Прохладный воздух кабинета коснулся его обнажённых ягодиц, заставляя покрыться мурашками. Это было неправильно. Это было немыслимо. Но он не мог пошевелиться, не мог вымолвить ни слова. Его власть, его статус, его высокомерие — всё это рухнуло в один миг. Он был просто человеком, которого сейчас будут трахать на его собственном рабочем столе.

— Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, — прошептал Чан, наклоняясь к его уху. Его дыхание обожгло нежную кожу. — Как долго я представлял, что заставлю тебя замолчать. Что сотру это надменное выражение с твоего лица. Что заставлю тебя кричать.

Он расстегнул свои брюки, и звук молнии, резкий и металлический, эхом разнёсся по кабинету. Минхо, который не видел, что происходит за его спиной, затаил дыхание. Чан достал из кармана маленький тюбик со смазкой, который он предусмотрительно носил с собой последние несколько недель, и щедро, не жалея, выдавил прохладный, вязкий гель на пальцы. Минхо вздрогнул всем телом, когда его бёдер коснулся холодный, влажный гель. Чан, не церемонясь, не давая времени на привыкание, ввёл в него сразу два пальца. Минхо зашипел от неожиданности, от резкого, пронзительного чувства растяжения, но боль почти мгновенно сменилась волной острого, незнакомого, сокрушительного наслаждения, когда пальцы Чана нашли внутри ту самую точку. Чан двигал пальцами грубо, резко, без всякой ласки и подготовки. Он трахал его пальцами, вбиваясь в его податливое тело, и его движения были полны не нежности, а холодной, мстительной ярости, которая копилась годами. Он вводил их до самых костяшек, разводил внутри, словно ножницы, скользил по простате с каждым движением. Минхо, который никогда раньше не испытывал ничего подобного, начал тихо, жалобно постанывать, прикусывая губу до крови, чтобы не закричать в голос. Его дыхание участилось, а на лбу выступила испарина.

— Что, босс, нравится? — спросил Чан, и в его голосе звучала откровенная издёвка. — Нравится, когда тебя имеют твои собственные подчинённые? Ты только посмотри на себя. Где твоя власть? Где твоё высокомерие? Ты всего лишь жалкий, нуждающийся в члене мудак.

— Заткнись... — простонал Минхо, но его голос был слабым, срывающимся и не имел ничего общего с тем властным, металлическим тоном, которым он разговаривал ещё несколько минут назад. — Просто... заткнись и делай...

Чан не заставил себя ждать. Он убрал пальцы, и Минхо разочарованно заскулил от внезапно нахлынувшей пустоты. Но ожидание не продлилось долго. Чан, обхватив его бёдра руками, приставил широкую, разбухшую, истекающую смазкой головку своего члена к растянутому, блестящему от геля отверстию. Минхо почувствовал давление, и его тело, инстинктивно ожидая боли, напряглось. Но Чан вошёл резко — одним мощным, глубоким, неумолимым толчком, заполняя его до самого основания. Минхо закричал — громко, протяжно, срывая голос, и его крик, казалось, разнёсся по всему пустому офисному этажу. Он чувствовал всё — каждую вздутую вену на его члене, каждую пульсацию. Чан начал двигаться сразу, не давая ему времени привыкнуть. Его бёдра двигались как поршни, задавая жёсткий, быстрый, безжалостный ритм. Он вбивался в тело Минхо с такой силой, словно хотел наказать его за каждый миг унижения, за каждое грубое слово, за каждый высокомерный взгляд, что он пережил за эти три долгих, мучительных года. Каждый его толчок сопровождался громким, сочным, влажным шлепком кожи о кожу, который эхом разносился по кабинету, смешиваясь со скрипом стола и сдавленными стонами Минхо. Пот стекал по вискам Чана, капал вниз, смешиваясь с каплями, стекающими по обнажённой спине Минхо. Воздух в кабинете стал спёртым и горячим, пропитанным запахом секса и пота.

— Ты... ах... Чан... я тебя... — Минхо пытался что-то сказать, но его слова тонули в собственных громких, непрекращающихся стонах. Он хватался за край стола, и его побелевшие костяшки выдавали, каких усилий ему стоило хотя бы просто удерживаться на ногах. Каждый мощный толчок Чана выбивал из его лёгких воздух, заставляя мир перед глазами расплываться. Слюна, которую он не мог сглотнуть, стекала из уголка его рта, пачкая стол.

Чан схватил его за волосы и, потянув его голову назад, заставил выгнуться. Его губы оказались прямо у уха Минхо.

— Ты что, босс? — прошептал он, не сбавляя темпа. — Что ты мне сделаешь? Уволишь? Уничтожишь мою карьеру? Ты сейчас не в том положении, чтобы угрожать. Ты сейчас в том положении, чтобы умолять. Умоляй.

— Никогда, — прохрипел Минхо, но его тело, предававшее его каждую секунду, уже приближалось к пику. Он чувствовал, как его член, зажатый между его животом и холодной столешницей, пульсирует от невыносимого напряжения.

— Умоляй, — повторил Чан и, опустив свободную руку вниз, обхватил его истекающий смазкой член, начав двигать ладонью в такт своим толчкам. Его большой палец, грубый и безжалостный, накрыл самую головку — красную, набухшую и невероятно чувствительную, — надавливая и растирая выступающую смазку круговыми движениями. — Скажи «пожалуйста». Скажи «пожалуйста, трахни меня». Сейчас же.

Минхо ломался. Его разум кричал «нет», его гордость вопила, но его тело, его проклятое, предавшее его тело, кричало «да». Слёзы, которые он так долго сдерживал, покатились из его глаз, оставляя мокрые, солёные дорожки на раскрасневшихся щеках. Они капали на стол, смешиваясь с разводами кофе и его собственной слюной.

— Пожалуйста... — прошептал он, и его голос был полон отчаяния, стыда и невыносимого, запредельного наслаждения. — Пожалуйста... Чан... трахни меня... я тебя умоляю...

Это было то, что Чан хотел услышать. Он издал низкий, гортанный, почти звериный рык и, сделав несколько последних, самых глубоких и мощных толчков, излился в него. Минхо, почувствовав это, с громким, срывающимся криком кончил следом, забрызгивая своим семенем собственный стол и разбросанные по нему бумаги. Его тело содрогалось в мощных, неконтролируемых спазмах, и он, обессиленный, рухнул грудью на стол, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле.

Обессиленный, Чан рухнул на него сверху, придавив своим весом. Их дыхание, рваное и прерывистое, было единственным звуком, нарушавшим тишину. Прошло несколько минут. Чан медленно вышел из него и, поправив свою одежду, отошёл к окну, глядя на ночной город. Минхо, всё ещё лежавший на столе, не мог пошевелиться. Его тело было липким от пота, спермы и унижения. Его костюм, такой дорогой и элегантный, был безнадёжно испорчен. Но самым страшным было то, что он чувствовал. Не стыд, не злость, не ненависть. А странное, пугающее, абсолютное удовлетворение. Словно он ждал этого с того самого дня, как Чан впервые вошёл в его кабинет.

Чан, наконец, повернулся. Он посмотрел на своего босса, всё ещё распластанного на столе, и его лицо, впервые за долгое время, озарила настоящая, искренняя улыбка.

— Совещание завтра в девять, босс, — произнёс он, и его голос был спокойным и профессиональным, словно ничего не произошло. — Не опаздывайте.

И, развернувшись, он вышел из кабинета, оставив Минхо одного. Тот лежал, глядя в потолок, и на его губах, вопреки всему, начала медленно расцветать ответная улыбка. Кажется, завтрашний рабочий день обещал быть очень, очень интересным.