Улыбнись сквозь боль
I come with kniveКалеб/Протагонистка, NC-17
❗ В работе присутствуют сцены связывания, игры с дыханием и слюной. Продолжая чтение, вы соглашаетесь с тем, что у нас одинаковые кинки :)
Рука дрожит в руке, запястье — в капкане пальцев, он проверяет пульс, считает до десяти — десять ударов в пяти секундах. Она никуда не ушла — и нужно не дать уйти: Флот зачищает улицы, Флот ищет мальчика, Флот убивает девочку, и девочка перед Калебом тянет руку и смотрит волком. Калеб держит во взгляде мягкость, ласку, тепло для детки — но детка выросла, отрастила зубки, скалится, дергается и глядит на дверь.
— Постой, — он просит хрипло, почти умоляет, но горло подводит, и голос звучит чуть резче.
— Пусти, — она просит яростно, почти требует, но горло подводит, и голос звучит чуть тише.
Калеб старался мягче, он приготовил ужин, он принес газировку — яблочную, с шершавыми кислыми пузырьками, добавил чуть больше сахара, чуть меньше льда, — улыбался нежно, бережно гладил плечи, шепотом ласковым просил остаться, но нежность она отвергла, не приняла, выдохнула в воздух как лишнее, ненужное и избыточное, бросилась к двери, и ручка легла на ручку, и рука легла на запястье, и Калеб впервые, наверное, физически сделал больно. Постой, — приказал, и глаза вспыхнули гневом, и плечи вздрогнули, и она дернулась, но подчинилась. Детка выросла и обнажила зубки, вынуждая прижать к стене и напомнить, что гравитация — это он.
Он гравитация, сила, любовь до пепла — до глухого хрипа, опасной линии, острого края, до черно-желтой ленты, что отделит от безумия разум, и он стоит у черты, смотрит в пропасть, делает шаг и летит. Защитить — значит удерживать, связывать, чтобы снова не дернулась, закрыть рот, чтобы не вырвался крик, воздух зажать между легкими и трахеей, не дать вздохнуть, и контроль внутри шепчет: свяжи, заткни рот ремнем, на шею накинь пояс платья и затяни потуже.
Калеб видит, как меняется взгляд, как ярость сменяет похоть, как глубокое вытесняет темное, Калеб считает желание по короткому выдоху, приоткрытым губам, дрожащим ресницам, Калеб прижимает ее к стене, и она ударяется небольно затылком, задирает голову — и он склоняется к ней, поцелуй мокрый, мучительно нежный, сладкий, с колкими пузырьками яблочной газировки, и она просит жестче, и он любит ее до острого края, до преступной черты — переступи и лети, — поцелуй становится жадным, голодным, до стука зубов, до привкуса крови на языке, до прокушенной кожицы под губой, до короткого выдоха в жаркий рот, до мокрого стона в кожу. В паху ноет, давит, и он отстраняется, задыхаясь, просит, потому что просит она.
— Давай, детка… — он глотает стыд, и руки дрожат, и ресницы, — на колени.
Она падает как подкошенная, ударяется больно коленками, смотрит самым невинным из взглядов — снизу вверх, он — сверху вниз, и воздух дрожит, и струна в груди. Калеб упирается рукой в стену, ее пальцы касаются костей у бедер, и он вздрагивает, ткань белья и штанов скользит вниз, падает к щиколоткам, член касается румяной щеки бесстыдно, и Калеб готов отвести глаза, но она смотрит самым невинным из взглядов, и он уже за чертой и пропал.
Калеб облизывает губы — ее губы зацелованы, чуть припухли и приоткрыты, Калеб обхватывает член за основание, качает упруго, головка скользит от щеки к губам — пухлым и зацелованным, — язык ложится под уздечку, кончик ведет по тонкой полоске кожи, и Калеб стонет гортанно, глухо и хрипло. Он знает, что должен сказать, он знает, что должен делать, — потому что детка за губками прячет зубки, детка выросла и хочет жестче, и он любит ее до черты, до самого края, и контроль шепчет: свяжи и заткни.
— Соси, — приказ короткий и ровный, как росчерк ножом, как линия карандашом, и она открывает рот, берет глубже, стоны давит на языке, смотрит самым распутным из взглядов, и он двигается вперед, запускает в девичьи локоны пальцы, сжимает волосы на затылке, тянет к себе, заставляет прижаться носом.
Головка упирается в узкое горло, она смотрит самым слезливым из взглядов, давится кашлем, но пытается взять еще, отстраняется на мгновение, слюны много, мокро, подбородок блестит, но Калеб давит пальцами на щеки, заставляя раскрыть губы и расцепить зубки, он знает, чего она хочет, и это не часть игры в доминирование — это приказ принятия, он собирает во рту слюну, открывает губы, склоняется, высовывает язык — и она тянется за слюной, смотрит самым влюбленным из взглядов, ловит тонкую нить слюны, демонстративно глотает и открывает ротик, прося еще.
— Хорошая детка, — хвалит Калеб, голос хриплый, утирает свободной рукой мокрые щеки, слюна засохла на коже и тянет, и он тянет ее к себе и толкается в самое горло, во рту жарко, узко и влажно, язык давит стоны снизу, горло давит со всех сторон, невинный взгляд давит сердце, давит горячие волны в мышцы, и Калеб толкается несколько раз еще, снова уперся в горло — она носом уперлась в кожу, она глотает, ей горячо и солоно, ему горячо и сладко, и мышцы тянет, стоны застыли в воздухе. Она отстраняется, кашляет, слюна тянется от подбородка к головке, и она подбирает ниточку ребром ладони, и он гладит губы большим пальцем — мягкой подушечкой, любуется и не может налюбоваться, налюбиться нельзя и напиться, она смотрит пьяно, желание мутит разум, поднимает песок со дна. Она помогает одеться, смотрит в сторону, поднимается с разбитых колен, упирается в стену, спрятав руки на поясницу, и Калеб целует снова — не оторваться, не нелюбиться, и она тянется за губами зубками, она отвергает нежность, и Калеб прижимает ее к стене, развернув, и разбуженный зверь в груди просит и молит.
Поясок ускользнул змеей, опоясав талию, лег послушно в мужскую ладонь, обернув ребро, лег как бантик на тонкую шейку. Калеб стянул концы, и она, запрокинув голову, шепчет: «Крепче, Калеб, ты можешь крепче», и с лязгом встает в пазы, и вздох невесомый, кажется, весит тонну. Подчинение станет стеклянной крошкой в кулаке контроля, и власть над ней нужно испить до дна, наплескаться до острых краев, до ватерлинии и черты — переступи и лети, улыбнись сквозь боль, с губ взлетает последний вздох, крепче, Калеб, ты можешь крепче, и это покрепче водки. Хрип выстрадан жаждой, боль острая, смерть медлительная — а тьма ласковая и нежная, подступает со всех сторон, и она закатывает глаза, рот открыт, Калеб целует ушко, целует висок, тянет крепче, узкие ступни разъезжаются, и опадают руки, поясок падает рядом — и она опадает на сильные руки без памяти и сознания. Миг маленькой смерти сравним с оргазмом, кислородное голодание длится пару секунд, и она рвет воздух ртом, и ради этого вдоха Калеб готов сделать все.
Волосы качаются в такт шагам, он несет ее как невесту, и она прижимается лбом в ключицу, огромное сердце колотится глухо и тяжело, как выстрелы по броне, и зверь внутри просит с нажимом, со сладким ядом в молящем скулеже: свяжи, заткни, подчини, сломай, собери назад такую, какую надо — послушную и хорошую. Он кладет ее на кровать, как принцессу, он спас и отдал обратно зверю, переворачивает на живот и дает ровно то, что надо.
— Не двигайся, — голос стальной, ледяной, как звено цепи, она замирает послушно: щека в подушку, платье на талии широко, юбка уже почти на спине, задралась, обнажив ягодицу и белые трусики. Калеб снимает ремень — тянет медленно, как разводят петлю на шее, полоска скользит из шлевок, просит оставить следы, просит шепота боли — моя и только моя, навсегда моя, просит выпороть до пунцового следа.
— Открой рот, — он просит хрипло, задыхается в новой роли, и черный ремень ложится между белых зубов, зубки крепко вцепились в кожу. Поясок от платья — бантик с шеи, оставляющий синяки, — стягивает запястья, и мужские пальцы дрожат заметно, узел тугой и жадный, кожа под лентой белеет, и это глубже контроля и пьяной власти, это вдох в вакууме, гравитация за горизонтом событий, тишина после выстрела в голову — обопрись подбородком на стол и нажми гашетку. Кровать проседает в месте, куда опустилось колено, Калеб целует в висок, успокаивает, и она хнычет, и она никуда не уйдет, и она моя и только моя, навсегда моя, Калеб ведет по спине костяшкой пальца, отсчитывает позвонки, поднимает легкую ткань юбки, ведет по трусикам, ягодицам вниз — и выдыхает, когда палец касается мокрого.
Стягивает белье медленно, как снимают бинты с незажившей раны, ластовица почти прозрачная, тонкая и промокшая, и Калеба гложет голод, ткань огибает округлость бедер, проходит по изящным икрам и щиколоткам, отбрасывается в сторону, и Калеб возвращается к спине поцелуями, припадает губами к косточке на лодыжке, ведет рукой по икре, оставляет влажные пятна там, где прячется дрожь в коленках. Бедра, ягодицы и поясница — и голод становится алчным, и жажда обратится в зависимость, и Калеб теряет контроль; поднимает девичьи бедра одним движением, сует под косточки таза скомканное одеяло, разводит свои колени в стороны, садится глубже, горячая головка у холодных от смазки губ — и он входит резко и до конца, поднимается, нависает над ней, уперевшись на руки, упирается лбом в лопатки, и детка стонет сдавленно, насколько позволил кляп, поднимает зад, подаваясь ближе, выгибаясь дугой, кисти сжаты в узле пояска, она не может дотронуться и оттолкнуть — только принять, подчиняться и дрожать под ним.
Калеб движет бедрами тяжело, медленно, на всю длину, с каждым толчком выдавливая дурь из детки, с каждым толчком погружаясь глубже, и она наконец у острого края, она у черты — переступи и лети, и она падает и летит, светится как квазар, и Калеб опускает руку, скользит по ее лобку, пальцы находят клитор, и она вжимает ладонь в одеяло, пока он сжимает и водит кругами, и она рвется глухим и красивым криком, захлебывается слюной и спазмом за спазмом дрожит под ним, и он задыхается тоже — жаркая, сжатая, влажная, похуже тугой удавки, и он срывается следом, вбивается до упора, до судороги, садится на колени, сжимает бедра до синяков, кончает глубоко, с хрипом, и все замирает — и глухая ночь, и огни машин, и дрожь в груди.
Калеб падает рядом, тяжело, всем телом, слышит гул в ушах, дышит часто, воздух студит костер в легких, и мышцы сводит, поворачивает голову — и налюбоваться нельзя и напиться, нельзя налюбиться и успокоиться, целует мокрую щеку, стянутую ремнем, ведет по линии челюсти, и она дышит шумно, смотрит самым милым из взглядов, и Калеб вдруг понимает: власть у нее и контроль у нее, она держала и направляла, она хотела — и он давал, и голос зверя вдруг заговорил ее голоском: «Крепче, Калеб, ты можешь крепче, свяжи и заткни — улыбнись сквозь боль».