Укиё-э в средней полосе

Укиё-э в средней полосе. 

Я многого в этой жизни не знаю. Что было раньше, курица или яйцо? Сколько удавов в одном попугае? Что делал Аллах до того, пока не создал себя? И это только маленькая толика от той кучи вопросов, которые засоряют мой измученный шизофренией мозг. Но ответ на один вопрос знаю точно. Что бы сейчас делал, будь японским самураем? А все очень просто. Не раздумывая, выхватил бы кусунгобу, и вонзил бы его себе в живот. Так как такого позора, не один путник бусидо не пережил бы. Где это видано, что бы в погожий майский день, уважающий себя японский муж, ехал в длинной, консервной банке, наполненной такими же особями, в другую часть города?  

Только не бывает самураев больших, блондинистых, бородатых, с широкими и голубыми очами. Самураи маленькие, темненькие, с узкими и карими глазами. Так что, за сеппукой сегодня уж точно не ко мне. В крови викинга, жажда наживы. А эта длинная, металлическая драккара, хоть медленно, но верно несет меня по выделенной полосе для общественного транспорта, в стоячем потоке проспекта. 

Комичная ситуация. Ты взрослый, почти состоятельный мужчина тридцати пяти лет. Одет в дорогую одежду. В принципе, не задумываясь можешь себе позволить такси премиум класса. Но вынужден толочься в час пик, с совершенно разношёрстной толпой. Но викинги, особо по таким пустякам не парятся. Хоть времена изменились, если на горизонте блестит золотишко, то вставляй адельринг в ножны, натягивай на брови хорнхельм, закидывай на плече атгейр, и вперед. Отбросив любые предрассудки. 

Нет, все таки настоящий самурай, в этот теплый майский день, даже не оказался бы здесь.

Если я был бы настоящим самураем, я сидел бы в холмистом саду и созерцал цветение сакуры. Слегка прохладный, восточный ветер трепал бы мое белое, шелковое кимоно. Пыльца розовых цветов немного щекотала ноздри, попадая в них с порывами ветра. Сочность красок и гармония звуков вызывала буйство восторга, которое совершенно не отражается на моем непроницательном, как сэссё-сэки лице.

Через ярко-синее небо, проплывают белоснежные клубистые облака, озаренные огромным, красным шаром отгорающего солнца, которое лениво сползает на запад. Бугристые холмы застилает ковер свежей, насыщенной зеленью травы. Вдаль уходит вымощенная булыжным камнем извилистая тропинка, по обе стороны от которой, раскинули свои розовые ветви бесчисленные деревья сакуры. 

Я сижу, подогнув ноги под себя. Над моей головой покачивается длинная ветвь усеянная розовым цветом. Я расслаблен, я спокоен, я созерцаю. 

Вдали, куда уходит извилистой змейкой дорожка, меж двух холмов появилось черное пятнышко, нарушив собой это яркое и красочное буйство. 

Значит пора. 

Я опускаю взгляд вниз. Над моими согнутыми коленями лежит фудзуку-э. На деревянной поверхности нанесены два журавля укиё-э. Сверху лежит белоснежный лист васи. 

Медленно, круговыми движениями растираю суми-э с несколькими каплями воды. 

Черне пятнышко вдали дороги стремительно приближается. Ближе к середине дороги, пятнышко начинает превращаться в человеческий силуэт. 

Силуэт подходит все ближе, и теперь можно отчетливо видеть, что это мой кайсяку. Я думал, что на это дело мало кто согласится, но я сильно заблуждался. Настали такие времена, что сейчас только свисни, и на эту вакансию выстроится очередь. Сегодня же, со мной останется только мой лучший друг. Подойдя ко мне сбоку и становится по правую руку от меня. Кайсяку ставит на край фудзуку-э ритуальный сакадзуки и достает принесенный с собой токкури, из которого и наливает до края саке. Я аккуратно, что бы не пролить ни капли, беру сакадзуки и выпиваю напиток в два одинаковых глотка. Затем закрываю глаза, делаю глубокий вдох и достаю свой когай, кончик которого обмакиваю в суми-э. По белоснежному васи, я плавно вывожу свой дзисэй но ку. 

Улитка на склоне Фудзи 

Прячется в доме своем,

От цунами в заливе Йокогамы.

У улитки есть свой дом.  

Улитка может быть самураем 

Но не я. 

Обнажаю свой торс до пояса. Кайсяку снова наполнил сакадзуки до краев. Я обратно выпиваю напиток в два глотка и медленно достаю свою когатану. Острие примериваю чуть выше левого паха. Закрываю глаза, глубоко вдыхаю ноздрями воздух. 

- Банзай, - вырывается из моего горла. 

Тяну левую ладонь на себя, в которой находится рукоятка моей когатаны. Правой ладонью давлю сверху. Лезвие входит как в масло. Окропляю брызгами белый васи. Еще не засохшие черные суми-э, смешиваются с красными каплями искажая плавные изгибы текста. 

Явно ощущаю как тело холодеет, силы начинают стремительно меня покидать. Подхватываю правой ладонью, тыльную сторону левой руки, которая вцепилась в рукоять каготаны до белизны в пальцах. 

Собрав всю волю и сконцентрировав всю силу в руках, я тяну клинок в право до пупка. Затем, без промедления, правую ладонь опускаю ниже, и подымаю лезвие к солнечному сплетению. В это время, кайсяку выхватывает катану, висящую на моем бедре. Взмах. Свист разрезанного воздуха, и моя голова повисает на кусочке коже. Взгляд начинает тускнеть, а все вокруг меркнуть.

И я открываю глаза. 

Пока я созерцал розовые сады, моя драккара проехала всего три остановки. 

Половина автобуса вышла. Но от этого не стало легче, потому что зашло еще больше народа. Мужики средних лет, тетки примерно такого же возраста с детьми, бабки-пенсионерки, два мента затесались в середину около гармошки. Публика всех мастей едет в сторону Юго-Запада. Я скольжу взглядом по пассажирам, которые до отказа, суетливо, своими тушками набивают салон. 

Мое внимание привлекли две выпускницы, в платьицах стилизованных под советский школьный наряд, похожий на униформу французских горничных. Две подружки были совершенно разные. Одна маленькая, с небрежно крашенными, под блондинку, волосами. На макушке, из-под пережженных перегидрольных волос виднелись черные корни. У меня вызвало умилительную улыбку, ее тщетные потуги вырулить свою внешность хоть в какую-то калию привлекательности. Нелепый макияж, куча бижутерии на руках и шее. Туфли на шпильках хоть и удлиняли на сантиметров десять ее ноги, но они не способны были их выровнять. 

Зато рядом с ней была совершенно другая девушка. Стройная, высокого роста, с идеально сложенной фигурой. Я готов спорить, что она занимается волейболом или плаваньем. Короткие под каре, натуральные, русые волосы. Из косметики только слегка подведены стрелки на ресницах. А лицо какое! Какое лицо! Идеальная гармония. Наверное по ее внешности Стивен Марквардт делал свою маску выводя правильные пропорции. 

Черное, короткое приталенное платьице, из грубого материала, обрамлено ажурным, белым передником на шлейках через оба плеча. Стройные, крепкие, сочные, молодые, точеные ноги были затянуты в белый нейлон. Она в чулках, не иначе. В такую жару глупо было одевать колготки. Да и зачем? Платьице хоть и было коротким, но из-под него не видна ажурная резинка. Я дал волю своему воображению, и меня прошиб разряд тока. 

Обута девушка была в белые кроссовки. Это было так мило и невероятно сексопильно. В ней было все идеально. 

Автобус тронулся, набрал ход, и за несколько минут проехал половину расстояния от одной остановки и до другой. Тучная тетушка стоявшая между мной и выпускницами, как ледокол поплыла заранее к двери, что бы не прозевать когда нужно было выйти. Я сделал приставной шаг вперед и оказался за спиной у стройняшки. Они обсуждали естественно своих учителей, или что-то связанное со школой. То-ли выпускные экзамены, или какую-то похожую чушь. Я особо не вникал в тему их беседы. Но обратил внимание на манеру речи. Крашенная разговаривала со смешным мурлыканьем, как будто хотела быть похожа на надменную светскую львицу. А стройняшка была само естество. Искренне возмущаясь, она эмоционально жестикулировала, на сколько позволяло пространство набитого битком автобуса.

Я раскололся на две половины. На моих плечах сидели двое, но не дьяволенок и ангелочек, как в диснеевских мультиках, а самурай и викинг. Маленький японец шептал в ухо, призывая вклинится в их разговор не о чем. Двумя отточенными риторическими приемами обезоружить ее, а третьим, нанести ей сокрушительное поражение. Ну и затем, забрав ее исчезнуть из этой длинной консервной банки, набитой тухлой урбанистической рыбой разных сортов и степени гнилости. 

Но викинг, восседавший на другом плече, залихватски хохоча над словами самурая, уверил меня, что эта стальная драккара скоро пристанет к берегу. А там и долгожданная нажива, которой можно будет сполна набить карманы, и еще долго не думать о крыше над головой. А после чего, можно и охоту открыть на длинноногих красавиц, благо в наших бетонных чащах их полным-полно. 

Конечно, будь мне девятнадцать, я бы не секунды не колебался. И уже спустя мгновения, на ближайшей остановке, мы бы с ней выпрыгивали из автобусных дверей, и бежали б к ближайшей скамейке под развесистым деревом, что бы в прохладной тени, сплестись языками, попутно поглаживая спины и талии друг друга. Потом, все мои такие трофеи, как по сговору пытались оставить на моем сердце глубокие и рваные раны, своими остренькими и лакированными ноготками. Но их усилия оказывались тщетны. Потому-что сердце у меня из каучука. А их ногти вязнут и тонут в этом эластичном материале. Они проводили по нему острым маникюром, но сердце выпрямлялось, принимая первоначальную форму. 

Но мне не девятнадцать, мне тридцать пять. Градус кипящего гормона постепенно остудил холодный ум и опыт. 

Стоя за спиной стройняшки я обратил внимание, что она была на сантиметров пять выше меня. Но я умудрился, незаметно, сунуть свою голову так, что бы мой нос был в критичной близости от того места, где ее ключица превращается в шею. И сделал глубокий вдох. 

О, да! Это круче любых наркотиков. Мой разум поплыл, взгляд потускнел.

Затем, я увидел космос в котором мчатся на сверх скоростях метеориты, кометы, астероиды. Вдали моргали звезды разной степени яркости. Невероятными цветами и оттенками переливаются туманности. От всего этого калейдоскопа захватывает дух. Я жмурюсь и морщусь от адреналина циркулирующего по моей крови. 

Затем, открываю глаза и слабо понимаю, что происходит. Все вокруг черно-белое и замыленное. Я осматриваюсь вокруг. Мысли тоже расплываются. Так, я во дворе дома своей матери. Вот тропинка к калитке, водонапорная колонка, собачья будка. Мое тело меня не слушает, по нему проходит какая-то зябкая дрожь. Поворачиваю голову, и вижу своего дедушку, который сидит на лавочке. Он заметил мой пристальный взгляд, улыбнулся, и поднял мячик, лежащий около лавочки, и протянул его мне. 

Да!!! Как ты узнал? Это то, что мне сейчас нужно больше всего. Вот он, этот резиновый, шарообразный предмет который я сейчас вожделею. Я сконцентрировал все свое внимание на нем. Во Вселенной исчезло все, кроме меня и этого мячика. 

Дедушка разжал пальцы, и резиновый шар упал на землю, покатился в мою сторону, но ударившись о кочку, погасил свое движение, а затем и вовсе остановился и остался лежать между мной и моим дедом. 

Как же я его хочу, вся моя сущность стремится к нему. И меня с колен подхватывает неведомая сила и выпрямляет. И я несусь серфя пространство. Да, это были мои первые шаги в этом физическом и материальном мире. 

Через мгновение, я держал в руках этот мячик. Мои ладони обжигало ощущение обладания этим куском резины, с обшелушенной краской и мелких трещин. Я был полностью удовлетворен, смеялся, наполненный безмерным счастьем. 

Дедушка всплеснул руками от удивления, окрикнул моего отца. Папа выбежал с фотоаппаратом, и сделал снимок, на котором я лучезарный от восторга, держу мяч, а рядом со мной присев на одно колено мой дед.

Летом, в деревню к дедушке и бабушке приезжали мои двоюродные сестры. Одна моя ровесница, вторая на пять лет старше. Они приглашали к нам своих подруг, и дом был забит девочками разных возрастов. Почему-то, по аномальному стечению обстоятельств, в нашей части деревни все дети были девичьего полу.

Кроме меня, по близости жили еще трое мальчиков. Через дорогу парниша, веселый толстячок. И злобный малый, который жил на самой окраине. А через речку, в другой части деревни, где был клуб, происходило все движение. Там жили не только мои ровесники, но и дети постарше, к которым приезжали друзья из близлежащих селений. 

Парень живущий через дорогу был местным. Его родители постоянно загружали чем-то по хозяйству, и в редкие свободные от работы часы, мы с ним бежали на футбольное поле, что бы попинать мяч. 

Злобный живший на окраине, наверное был таким злобным из-за того что его мать не отпускала дальше чем на пять метров от калитки собственного дома, в страхе что с ним что-то случится. И изредка, отправляла в магазин, на велосипеде, за хлебом. Если сама не могла туда сходить. Он на всех парах мчал в лавку, и так же быстро возвращался назад, что бы не выхватить от матери. Но от судьбы не уйдешь. И в один погожий летний день, он мчался на своем "Орленке" в магазин, в тот момент когда мы возвращались с футбольного поля. Как только злобный увидел нас, он по своей традиции начал выкрикивать разные оскорбления. 

Но мой напарник по футболу, когда злобный поравнялся с нами, швырнул в велосипедиста палку, длинной с добротный кухонный нож, которым можно разделять свиную тушу. Без злого умысла, что бы припугнуть. Но метательный предмет, полетел в направлении переднего колеса, и застрял ровно между спицами. Велосипед резко затормозил, и злобный вылетел через руль, пропахав лицом несколько метров пыльной, песчаной обочины. 

Сколько было скандала! Мать злобного бегала по селу и вопила. Держа за руку, перемазанного пылью и соплями бедного паренька. А все жители, наверное, украдкой смеялись, так как недолюбливали эту странную семейку.

Когда толстячек приходил к нам в гости, то разбавлял собой мою девичью компанию, которая постоянно наполняла наш дом. 

Девочек было много. Десятки особей противоположного пола разных возрастов окружали меня с самого детства. Дискомфорта в общении с ними я не ощущал. В те годы раннего детства, я просто не видел разницы между парнями и девочками. Я вообще, не понимал чем они отличаются друг от друга. До того момента, пока не увидел по телевизору программу "Ритмическая аэробика". И меня переклинило. Я ощутил что-то странное. Невероятные чувства внизу живота. Рот пересох и ссохшееся небо начало выделять вкус соли. Руки пробивал тремор. По телу проходила мелкая дрожь. Эти молодые девушки были в странной облегающей одежде. Было непонятное чувство. Они вроде голые, но по факту нет. Эти гипнотические странные движения. Взмахи ногами и верчение бедрами. Я понимал, что со мною что-то не то происходит. И тогда, я на инстинктивном уровне ощутил, что девушки и парни это совершенно разные люди.

Когда меня перевезли в город, и отправили в детский сад, я был как Маугли. Не понимал социальных укладов, которые формируются в обществе с самого детства. Почему мальчиков и девочек хоть и содержат рядом, но все равно норовят разделить. Даже в игровой час, девочки и мальчики формируют группки, и по отдельности ведут свои игры, со своими разными игрушками. Ведь вместе играть интереснее. Я это знаю, по летнему опыту со своими сестрами и соседками. 

В садике, я пытался сломать это недоразумение, пытаясь вклинится к девочкам и поиграть с ними. Но каждый раз мои попытки терпели неудачи. Особенно, меня как магнитом тянуло к одной особе, с морковно-рыжими волосами, закрученные в макаронины. Этих макаронин было так много, что издали складывалось ощущение, как будто у нее на голове целая копна. 

Тайком, я наблюдал как она играет с остальными девочками, то в куклы, то в чаепитие, то в резинки. Она почти всегда радостно и заливисто смеялась, а на ее щечках появлялись маленькие ямочки. Это было очень красиво! 

Когда подружки расходились, и она оставалась одна, я брал лото или пазлы, и предлагал ей вместе поиграть. Но всегда, я бился лбом в одну и туже стену. Рыжая макарошка опускала взгляд в пол, как буд-то выронила нечто мелкое и ценное, а сейчас пытается его найти. Затем, надувала нижнюю губу, в нее что-то бормотала, и затем убегала.

А я всегда оставался один, держа в руках лото или пазлы.

Зато, во время тихого часа начиналось совсем другая сторона детсадовской жизни. Из стен игрового зала выдвигались полки, как будто стены - это огромные тумбочки с тремя выдвижными ящиками. Нижняя полка выдвигалась на всю длину. Полка над ней, на половину не доезжала до конца. А верхняя полка, выдвигалась слегка. И в таком каскаде дети спали посреди дня. Мое место было посредине. А надомной лежала то-ли цыганка, то-ли армянка, то-ли еврейка. Она раздевалась до гола. Видимо, ее так приучили в семье. Ее смуглое, гибкое, голое тело меня завораживало. Не знаю почему. Что-то непонятное со мной происходило. Я частично покидал эту реальность. 

Группа была разделена прозрачной стеной. Хоть на стеклах этой стены и были нарисованы персонажи мультиков, но все было не плохо видно. Воспитательница находилась в другой части группы, за этой стеной. В тихий час спали не все, в том числе и я со смуглянкой. Я постоянно придумывал какие-то игры, суть которых сводилась к тому, что бы залезть руками к ней под одеяло. 

Смуглянка, в отличии от рыжей макарошки, была веселой и игривой. Она практически постоянно смеялась и шутила. А я каждый раз, придумывал новые поводы что бы залезть к ней под одеяло и меж ее ног. И как только мне это удавалось, меня протряхивал электрический удар, дыхание сбивалось, рот и горло пересыхали, а на губах и языке появлялся тот самый солоноватый привкус.