Уйти нельзя остаться

Сегодня начинается весна, а в РЕШ завтра начинается «Сезон отравленных плодов». В магазины приезжает новая книга Веры Богдановой.

Эту вещь презентуют прежде всего как роман о поколении тридцатилетних. Наверное, мое 40+ поколение должно досадливо цыкнуть, затянуться «в кулачок» и, помедлив, туманно посмотреть на горизонт – куда-то, где вход в макдачную на Пушкинской загородил новенький фудтрак, и пробормотать «да что б они понимали». Должно быть, поколение 50+ задохнулось от наглости и претензию на страдания. А рожденные в 1950-е и 1960-е в принципе не разделяют рефлексии, это они были теми самыми, кто с позаброшенными двумя высшими торговал простеньким трикотажем «на туче» или получал зарплату туалетной бумагой, пока будущие тридцатилетние мотали сопли на кулак между просмотрами Дисней-клуба и, что там у них было, MTV какой-нибудь.

Так да не так. Вечные антиценности: хождение между нищетой и бедностью и обратно, строго вертикальные патриархальные отношения и унижение вдоль всей пищевой цепочки, повседневный алкоголизм, бытовое насилие – психическое и физическое, и вечное усталое недоумение во время просмотра новостей. Концентрат, который почти не разбавляется холодной водой. Слова, которые мы включили в активный словарь совсем недавно: абьюз, газлайтинг, мизогиния, менсплейнинг. Ситуации, которые мы проживали независимо от паспортных данных. Вот что такое «Сезон отравленных плодов». Но все не так прозрачно, как может показаться на первый взгляд.

На кого читатель опирается, вспоминая себя или реконструируя то, что не застал? На трех героев, от которых разбегаются к другим иногда переплетающиеся стрелочки – а как иначе, родственники все же: сводные Илья и Дашка и их двоюродная кузина Женя.

Женя и Илья, сцепившиеся обветренными подростковыми губами и руками в цыпках и после оторванные друг от друга, разодранные в клочья запретами, разметанные по огромной стране, но раз за разом притягивающиеся, как капли жидкого металла в фильме из все тех же 1990-х. Две паршивые овцы, решившиеся на нечто, оскорбляющее все живое в радиусе нескольких километров и поколений. Илья завязан в узел – он смельчак и трус одновременно, мог бы вести за собой, но неизменно, как все хорошие мальчики, бредет за женщиной: матерью, Женькой, женой.

Женька – должна была учиться и ума набираться, как воспитанная хорошей девочка, а выросла девочка психическая. Депрессия у нее, любовь, ну-ну.

Дашка – любимица отца, алкаша и ублюдка, изводящего мать, чью судьбу, как по нотам, Дашка разыграет несколько лет спустя, но то ли сфальшивит, то ли сымпровизирует и преломит, как умеет: страшно, нелепо, неизбежно.

Основные персонажи в той или иной степени проходят по колее старших родственников. Но если хотите отличительных признаков, вот главный: тридцатилетние научились делать шаг в сторону. Не сразу, не так чтобы уверенный, но, хочется верить, в другую судьбу.

Роман не так уж линеен – он похож на выкройки из журналов Burda, которые появились в конце 80-х: множество цветных линий, рисующих как бы одно и то же, но задающих отличающиеся размеры.

Вот линия социальная, пунктирная. МММ, приватизация, кооперация, все вокруг партнеры – ни одного халявщика. Только одни на белых мерседесах, другие на бобах. Почти эта же линия историческая – она жирнее. Благодаря ей лексикон пополняется «террористической угрозой». И не только той, далекой, где в прямом эфире и повторах вновь и вновь самолет врезается во всемирно известную башню. А той, когда подземный переход на Пушкинской болезненно вспухает и со стоном и грохотом извергает наружу строительные и человеческие ошметки. А потом снова, и снова, и снова в других местах, других людей, в другое время.

Линия психологическая, точка-тире, азбука Морзе, крик о помощи. 8 из 10 женских человеков подтвердят, что с самой страшной мизогинией они сталкивались среди биологически своих: семья, гинекология, роддом. «Терпитыжеженщина» вытатуировано почти на каждой из нас. Кто-то потом, защищаясь, переправляет этот напор на других – материнский шлепок, токсичное материнство, взаимоотравляющий придирками и скандалами брак. Кто-то на себя – селфхарм, алкоголизм, падение в другие – но такие же! – отношения, где ты никто, тебя унижают – значит, родители были правы, ты ничего не стоишь, другим виднее, другие знают лучше. Ты сама вообще могла быть лучше, ты должна была, а если получила, значит, за дело. Хотела бы – возразила, ушла, не допустила бы. Ну и кого теперь обвинять. К терпитыжеженщина намертво прилепляется самадуравиновата. Могла бы не ходить в короткой юбке. Могла бы вообще не ходить, слышишь, сука, скажи спасибо, что цела осталась. И если кто-то с этим не сталкивался, это не значит, что это выдумки журналистов и литераторов, присосавшихся к повесточке.

Но сквозь эту густую сетку проступает линия сентиментальная – волнистая, нежная и неожиданная, как электрически яркие крокусы в подтаявшем кружке у покосившегося, почерневшего от невозможно долгой зимы сугроба. Почти в любом ужасе, растворившем тебя, как кислота, будет шанс уцелеть. Сохранить себя, а потом отрастить заново. Достаточно иметь, ради чего и кого. У Жени с Ильей такое есть. Вера Богданова оставила эту зацепку для тех, кому нужно знать, что, если все плохо – значит, это еще не конец.

«Павел Чжан и прочие речные твари» рассказывал о недалеком будущем. «Сезон» описывает события недавнего прошлого (о да, в примерочной <здесь у нас перечисление приостановивших свою деятельность масс-маркет брендов> я раз за разом вспоминала картонку, на которой, по-лошадиному перебирая негнущимися на ноябрьском ветру ногами, следовало примерять джинсы под безразличным взглядом бомжа, ссущего на облупленную стену в полуметре от торговых рядов).

Но на самом деле эти два непохожих текста говорят о нас настоящих. Людях разного гендера, возраста и положения. Людях, которые выросли сами себе треугольником Карпмана. Вопрос не в ежедневном тесте «Какая вершина ты сегодня: жертва, спасатель или преследователь. Выбирай сердцем». Ответ тот же, что и в «Чжане» – никому не позволяй загонять себя в угол. Не молчи, не давай твари себя жрать, не подставляй вторую щеку – ударивший единожды второй раз замахнется ногой в живот. Ты можешь это остановить, пока все не зашло слишком далеко. Останови это уже сейчас. Сегодня.