Угольный дым

И вот ты выходишь из тамбура.

Выходишь в ночь, стараясь не толкать таких же, как ты.

В ушах новые наушники, в душе старая боль, в лицо мокрый снег, очередная ночь впереди, хорошо, если сможешь уснуть. Снег сыпет за шиворот, ты проживаешь каждую секунду такой знакомой жизни, такой одинаковой жизни, ты изо дня в день одинаковыми шагами спускаешься с платформы по хлюпающей на ступеньках жиже растаявшего снега, одинаково привычно ступая след в след за одинаково идущей тенью, и, вот, тебе сейчас надо рыбёшкой в стае таких же рыб переметнуться на ту сторону улицы, как вдруг, посреди потока людей, ослеплённых галогенками, подгоняемых гудками таких же уставших в пробке людей, ты совершенно нечаянно вдыхаешь давно забытый запах угольного дыма.

Откуда-то с полустанка.

И ты встаёшь истуканом.

Обернувшимся соляным столпом.

И в сердце тебе бьёт старая, надёжно, старательно забытая вспышка. И горло перехватывает, и ты ничего не видишь и не слышишь, и задние толкают, и мимо бегущие смотрят, как на психа, но ты псих и есть — псих! Ты уже не слышишь, как матерятся водилы, ты пятишься, пытаясь сдержать трещину улыбки — мышцы твоего лица забыли это движение, это другая улыбка, улыбка из прошлой жизни, и ты поворачиваешься, врезаешься в какую-то тётку, она раскрывает рот, но, видя твои глаза, ощутимо клацает зубами — псих! — и ты бежишь к платформе, молясь, чётко различая в подошедшей электричке голос робота, называющего твою станцию.

И ты прыгаешь изо всех сил, перелетая путь, тебе везёт, ты не подворачиваешь, не ломаешь ноги, ты обегаешь поезд, разрывая ладони об обледеневшие капли сварки на краю платформы, карабкаешься вверх — плевать на джинсы, плевать на аляску, на круглые глаза оранжевого киргиза, расшвыривающего розовую соль.

"Осторожно, двери закрываются..." — робот шипит откуда-то сверху, ты влетаешь внутрь вместе с глухим ударом за спиной, открываешь двери и идёшь внутрь, чувствуя, как соль начинает жечь и пульсировать в разодранных ладонях.

Несколько работяг едут в ночную смену.

Смотрят молча.

Оценивают: "Псих".

Псих и есть.

Кровь капает на мокрый пол. Засовываешь руки в карманы джинсов, так, чтобы куртка прикрывала, чтобы менты не увидели случайно. Нечего людей напрягать, у них смена, им опять всё говно мира грести сегодня ночью, не добавляй людям говна своей жизни — стань невидимкой.

Невидимкой смотришь в ночь за окном, видишь отражения на фоне мелькающих в темноте бесконечных промзон, пакгаузов, складов и спальных районов, пытающихся смотреть бесконечные ночные гевалт-шоу [1] за бесконечной бетонной лентой, раскрашенной бесконечными молодыми придурками. Поезд тормозит, лязгает дверьми, дёргается на стрелках, машинист вежливо поправляет робота, называющего не те станции, ты невидимкой проходишь турникеты, невидимкой ступаешь под жёлтое ночное небо города, не верящего слезам, города дорогих шлюх и дешёвых героев, лживых святош и честных грешников, города миллионов и одиночек. Ты невидимкой проваливаешься в тепло, ты вдруг улыбаешься камере над эскалатором, прикалываясь над нейронными сетями, опутавшими улицы, дома и подземелья, сетями, обученными распознавать миллиарды угрюмых лиц Метрополиса, ты оставляешь свой отпечаток в прошлом, только что зафиксированном и поглощённом серверами-ищейками, ты затылком прижимаешься к надписи "Не прислоняться", ты никто, и звать тебя никак.

Никак.

Ты — человек без имени, Немо [2].

Немой Немо.

Гулкие объявления в тумане, остывшем под вокзальным колпаком, неоновые тени, рекламные вспышки, сгустки судеб проносятся мимо тебя, как в перестрелке, всё мимо, мимо, мимо... Ты пытаешься совладать с дрожью, тупо смотришь на панель билетного автомата, тебе надо сделать усилие, ты находишь нужную незнакомую строчку, "оплата кредитной картой" — "да" — берёшь кусок бумаги со штрих-кодом твоей судьбы, глотаешь сердце, сдерживаешь его грохот рёбрами.

Охранники молча косятся: "Мудак".

Возможно.

Допустим.

Пожалуй.

И ты бежишь по платформе к последней электричке, молясь, чтобы не сбить, не покалечить невинную душу, ты уже слишком много душ сбил и покалечил, ты бежишь, как от собак памяти, гончих совести, волкодавов души, опять захлопываются двери, и ты наклоняется вперёд, пока старая жизнь корчится сзади. Привычно не дыша, ты проходишь вагоны с бомжами, прокуренные тамбуры, зассанные подростками переходы, ты идёшь вперёд, стараясь не думать, куда несёт тебя душа.

За окнами лес, снег, болота и поля, опять бесконечный лес. Ты боишься уснуть, боишься своего малодушия, блядских вопросов на донышке души, там, где ползает и корчится избитая совесть, в ушах на повторе одно и то же кричат двадцать мёртвых лётчиков и ещё один [3], ты боишься пропустить остановку — у тебя только одна минута сделать хоть что-то нестыдное. Не побояться выйти за край.

Пустая платформа. Ты выходишь в ночь, выключаешь наушники. Так тихо, что слышно, как гудит кровь в ушах и шумят сосны — справа в темноте темнеет лес.

Отпечаток пальца не распознаётся — капля крови осталась в кружке, интернет почти не ловит, карта не грузится, но ты соображаешь, куда идти — тебя отец учил чувствовать направление.

Это полезная штука в жизни — знать, где север, где Полярная звезда.

Полезная для дураков.

Умные умеют менять компасы.

Тропинка наискось между двухэтажками. Здесь снег не тает. На тёплом капоте "ниссана" греется кот.

— Привет. Мне куда?

— Туда. — отвечает кот.

— Спасибо.

— И тебе не хворать.

Дверь немного забухла от сырости. Придерживаешь, чтобы не ударила. На скрипучей лестнице горит свет, стоят деревянные лыжи, висят санки, ты будто снова внутри машины времени. На подоконнике ещё один кот. Или кошка. Нет, кот.

— Мне сюда?

— Угу. Почеши ушко.

— Конечно.

У кота тёплая башка. Он сразу начинает громко мурлыкать, обнюхивает засохшую кровь на руках, лижет:

— Я тоже люблю драться.

— Это не от драки.

— Так бывает. Иди, она не спит.

Ты убираешь руку от кнопки звонка. Третий час ночи, надо совесть иметь. Завтра суббота, люди устали.

Кулаком стучать нехорошо, аккуратно стучишь сбитыми костяшками.

Тишина за дверью меняется. Шарканье тапочек. Дверь открывается.

Парень.

В тельняшке и спортивках.

Опачки.

Всё.

Всё понятно.

Мудак и есть.

— Витюш, кто там?

— Какой-то тип.

— Кто?

— Уже никто.

Белобрысый Витюша нехорошо, голубоглазо смотрит и аккуратно, тихо закрывает дверь перед твоим носом. Ты разворачиваешься и идёшь к лестнице. За спиной тащится парашют твоей разбившейся души. Ты — двадцать второй мёртвый лётчик [4]. Кот смотрит равнодушно: "Бывает".

Вдруг сзади раздаётся тихий визг, распахивается дверь, вспышка света, ты оборачиваешься, навстречу тебе летит что-то тёплое, виснет на шее, ты ничего не понимаешь, она целует твою мокрую от растаявшего снега бороду, горячие руки на шее, горячие губы:

— Гришка! Дурак! Это брат мой! Брат! Ты понимаешь?! Господи, какой ты дурак!

Дурак и есть.

31.01.2020-07.05.2020 [5]

Ненужные примечания и пояснения:

[1] Гевалт (идиш) — ор, вопль, дикий дурной крик. Гришка рождён в эпицентре черты оседлости, поэтому иногда вворачивает родные с детства словечки.

[2] Немо, капитан Немо. Не надо путать с Нео из трилогии сестёр Вачовски "Матрица".

[3] Гришка слушает "Heavydirtysoul" дуэта TWENTY ØNE PILØTS (2016, США).

[4] Имеется в виду "Все мои сыновья" — пьеса, написанная Артуром Миллером в 1946-м году.

[5] Это финал моего пятого романа "Жизнь Гришки Филиппова, прожитая им неоднократно", который я каким-то странным образом умудрился закончить коронавирусного года мая месяца 7 числа. Гришка Филиппов впервые появляется в моём первом романе "Деды и прадеды", потом рассказывает совершенно нетолерантные истории о послевоенных детях, их поножовщине, рок-н-ролле и любви ("Индейцы и школьники"), о настоящем студенчестве Ленинграда ("Студенты и совсем взрослые люди") и о старательно забытых событиях в славном Биробиджане сразу после китайско-советской мясорубки на Даманском ("Тонкая зелёная линия"). Первые четыре романа можно найти только здесь: https://bookscriptor.ru/authors/profile/7584/