Удушающее притяжение

Они сидели на самом последнем ряду огромной аудитории лектория по юридическому праву, но лекция обах не интересовала совершенно. Было тихо, если не считать монотонного бубнежа пожилого профессора где-то у доски, стука мела и шуршания страниц тетрадей.

Чуя сидел, откинувшись на жесткую спинку деревянного стула, скрестив руки на груди. Его яркие рыжие волосы были слегка растрепаны после утренней пробежки, а в пронзительных голубых глазах читалась глухая, привычная усталость. Рядом, вальяжно раскинувшись и подперев щеку рукой, сидел Дазай. На его бледной шее и запястьях белел свежий слой бинтов — вчерашняя попытка «поэкспериментировать с гравитацией» в пустой аудитории снова закончилась ничем, кроме синяков, ссадин и потеков йода. Но Чуя прекрасно знал истинную причину: дело было совсем не в гравитации и не в физике.

«Если бы я не успел схватить его за рукав тогда у открытого окна на третьем этаже, он бы действительно шагнул вниз, не задумываясь ни на секунду», — пронеслось в голове у Чуи, и от этой навязчивой мысли внутри неприятно, до тошноты, сжалось, превращаясь в тяжелый ледяной ком.

— Ты сегодня подозрительно молчалив, Чуя, — пропел Дазай полушепотом, не глядя на него, а изучая собственные ногти. Его голос был обманчиво легким, почти игривым, но пальцы левой руки нервно и монотонно теребили рукав чужой черной толстовки. — Наверное, снова думаешь о том, как сильно я испорчу тебе жизнь, если мы завалим предстоящий экзамен по уголовному процессу? Или замышляешь, как избавиться от меня?

— Заткнись, Дазай, — тихо, но ядовито огрызнулся Накахара, сжав челюсти так, что на скулах заходили желваки. Плечи под тканью одежды напряглись до предела.

Они были связаны друг с другом намертво, словно сиамские близнецы, которых забыли разъединить в операционной. С самого первого дня в университете, когда их, абсолютно разных по характеру, темпераменту и жизненным ориентирам людей, случайно заселили в одну крошечную комнату студенческого общежития, они стали форменной чумой друг для друга. Это не была студенческая дружба или легкое приятельство. Это было нечто куда более темное, глубокое и разрушительное. Они знали друг о друге абсолютно всё: сколько ложек сахара кладет Чуя по утрам, какие сильные успокоительные пьет Дазай тайком после очередного панического срыва, у кого какие триггеры и кто без кого физически не сможет уснуть ночью.

Дазай постоянно тянул Чую на дно своей бесконечной, липкой безысходности, заставляя чувствовать себя единственным якорем в этом сером мире. А Чуя цеплялся за Дазая так судорожно и больно, что порой сам задыхался в этой петле, панически боясь отпустить — ведь если Дазай останется один хотя бы на один час, он гарантированно найдет самый изощренный способ исчезнуть из реальности по-настоящему. Они стали токсичной, смертельной привычкой, от которой у них обоих уже не было ни сил, ни желания отказываться.

После окончания лекции они молча шли по главной аллее университетского кампуса в сторону своего общежития. Холодный октябрьский ветер срывал с веток последние пожелтевшие листья, кружа их в воздухе, но Чуя чувствовал себя так, будто внутри него бушевал разрушительный шторм.

Дазай шел слишком близко — их плечи и бедра то и дело соприкасались при каждом шаге. В какой-то момент Осаму резко, без предупреждения остановился посреди оживленной дорожки, заставив проходящих мимо студентов обходить их стороной.

— Что на этот раз? — Чуя тоже мгновенно замер, разворачиваясь к нему лицом. В его голосе смешались жгучее раздражение и лихорадочная, животная тревога. — Опять коленка болит от сырости или надумал новую глупость?

— Чуя, — Дазай медленно поднял на него глаза. В них на этот раз не было привычной наигранной насмешки или показного цинизма. Была лишь страшная, зияющая, обнаженная пустота. — Скажи мне.. если я сегодня вечером выпью ту пачку сильных снотворных таблеток, которые лежат в дальнем ящике письменного стола, ты будешь плакать по мне?

Мир вокруг словно резко сузился до размеров этой узкой асфальтированной дорожки, шороха листьев и темных, бездонных глаз напротив. Чуя почувствовал, как к самому горлу подкатывает горячий, удушающий ком. Злость вспыхнула мгновенно, ярко и ослепительно, заливая вены чистым адреналином.

— Я не буду плакать, Дазай, — процедил Накахара сквозь зубы, делая резкий шаг вперед и с дикой силой вцепляясь пальцами в воротник его дорогого пальто. Он притянул Осаму к себе так близко, что между ними почти не осталось свободного воздуха. — Я просто сверну тебе шею своими собственными руками, понял?! Если ты сдохнешь, я заставлю всех вокруг думать, что это сделал именно я, и сяду в тюрьму до конца дней, чтобы твое проклятое имя и твоя идиотская жизнь навсегда были связаны только с моими! Ты меня слышишь, ублюдок?

Дазай смотрел на него снизу вверх с каким-то болезненным, почти безумным восторгом. Его зрачки невероятно расширились, поглощая радужку. Ему нравилось это. Ему безумно нравилось чувствовать себя чужой тюрьмой, чужой невыносимой болью, единственным чужим смыслом.

— Ты такой невероятно жестокий, Чуя, — едва слышно шепнул Дазай, слабо и криво улыбаясь уголками губ, но его собственные пальцы в этот момент судорожно, до боли в костяшках вцепились в талию Накахары, прижимая его к себе с такой отчаянной силой, будто тот мог испариться прямо в эту секунду. — Но именно поэтому... я никуда от тебя не денусь. Ни за что.

Они стояли посреди шумного студенческого городка, наплевав на любопытные взгляды проходящих мимо людей, прижатые друг к другу так тесно, что казалось, будто их ребра сейчас сломаются. Ни один из них даже не попытался размыкнуть объятия. Это была идеальная, замкнутая ловушка, из которой никто из них не хотел выбираться.