Учитель изящных манер
А давайте ко сегодня прогуляемся по купеческой Москве и вспомним, изрядно известного персонажа, в определенных кругах! Итак…
- Эх, Сидор Зотыч! Вот чего мне не хватает, так это - благородных манер и образованности. Денег после тятеньки свалилось изряднейшееколичество, а приходишь в культурное заведение и робеешь, - рассуждал молодой купчик, потея в волчьей шубе. Куафюра его была свеже завитой, только выглядела очень уж по приказчичьи. - Давеча вот в «Мавританию»занесло… Уселся, значится… Все чин по чину. Человека подозвал, а что спросить не ведаю. У нас-то в доме, на Кадашах все больше простая еда была. Щи кислые, кулебяка, телятина с грибами… А тут какие-то сплошь все финь-дринь-вустрицы. Словом, чуть не оконфузился. Благо, Базиль Трушин подоспел, он-то в этой науке уже дока! Цилиндр теперь носит, стеклышки завел, что ни вечер, то в театр, а потом «лампопо танцевать» в Петровский парк. А там уж у них, что ни забава, то первый сорт. «По всем церквам», говорит, мол, ходим, то есть из заведения в заведение переезжают до самого утра. А там уж и «русалку хоронят», а где и «шансоньеточкой с гарниром» закусывают… Ну и шампань в рояль, всенепременно!
- Положим, про этот срам «с гарниром» слыхал, - нахмурился степенный басовитый собеседник с окладистой бородой. – Только вот где такое было видано в старые времена, чтобы девицу нагишом на блюде с кушаньями подавать? А вот «похороны» эти русалочьи? Они, что себе означают?
- А это, Сидор Зотыч, хористку, значит, ложат в гроб и в залу ресторанную выносят. Свечи зажигают и под цыганский хор оплакивают… Аеще и такой аттракцион случается. Закажут в «Эрмитаже» салату «Оливье» по пятнадцать рублей за штуку. Да так, чтобы порций сто! Наполу тарелки разместят и ходят по ним нещадно сапогами, да под печальную музыку. Оно «хождением по мукам» именуется. Но тут, главное не поскользнуться, да сюртук соусом не попачкать.
- Я тебе вот что, Степан Матвеевич, скажу-с! По-отечески… Уже ты не обижайся, - поднял суровые глаза бородач. - Держись ко ты от этих всех «лампопо» и Базилей подальше. Не для сих безбожных фокусов, батюшка твой покойный трудился, подмастерьем начав и до первой гильдии добравшись. А что касается благородных манер-с, то тут, да. Нынче без этого никак. А уж в каких академиях таким наукам обучают, здесь я не подсказчик. Только вот, одно знай! Коли наследный капитал профукаешь – пеняй на себя! Спустишь да побираться примешься – на порог не допущу! Не посмотрю, что с папенькой твоим в одной упряжке пахал!
А ведь верно. Шатается тут по Москве покойного– Солодовникова Гаврилы Гаврилыча племянник. Дядя то – миллионщик был, а этот – чистый хитрованец. Грязный, обшарпанный. Все просит:
— Угости, брат, рюмочкой. Я же Гавриле Гаврилычу родня. Знатнейшему фабриканту и благотворителю. Только, вот беда, за шесть месяцев по трактирам да кабакам восемьдесят тыщ наследства пробуксирил, и ввиду этого обстоятельства по миру пошел…
Да уж! Дурь дурить, ума не надо. А вот обрести познания по части модных сюртуков, французских вин и изящных выражений, вчерашним замоскворецким сынкам было ох, как необходимо! Ну, где в патриархальной Москве обучиться этаким премудростям, тем более, что строгий папаша до собственной кончины денег не давал, никуда не пущал, а обучал все больше семейному делу и послушанию. Даже и науками не утруждал, дабы с толку не сбивать. Только закон Божий да арифметика.
Сам хаживал в добротном сюртуке мешком до полу, плисовых штанах, да сапогах бутылками. А модные фасоны, да и то с большой строгостью, допускал только для дочерей на выданье.
Его степенство, Матвей Парфеныч, стрекулистов этих модных не привечал, хотя сам имел фабрики суконные, где ткали продукт не хуже английских образцов, который на ту самую моду и расходовался… Обороты имел почтенные, однако образованности не доверял и нововведений не любил. И вот, ежели кто брал детям гувернеров, дабы воспитать на «дворянский лад», считал, что от наук таких проку мало. Одно баловство и, упаси Господь, опасное вольнодумие…
Подчиняясь прихотям дочерей, мог обзавестись барской обстановкой, мебель красного дерева приобресть, посуду аглицкую, однако на стенах, держал как и прежде образа либо портреты Серафима Саровского, митрополита Филарета и святого Сергия, а не эти все модные картиночки. Окна приказывал днем завешивать, дабы обивка диванов не выгорала, мебеля держал в чехлах, а поверх ковров персидских домотканые дорожки клал. Ибо нечего ворс заморский зазря топтать.
Добротных орловских рысаков мог раскормить на манер свиней, что тоже являлось в кругу купеческом признаком некой надежности. Полнота, ведь, сама за себя говорит – будь то супруга, конь или кучер… Тут ведь и красота, и к деньгам привычка видна!
А что касается манер, так на то были «галантерейные» выражения, куда, казалось бы пуще? Изящно выражаться и в Замоскворечье приспособились из тех же лубочных книжек: оттелева, отселева, копли мэнт, эвося, намнясь и прочее, а «безбородые» собратья порой еще и нещадно «французили» в разговоре. Вот уж точно изящество тончайшее! Как брались рассказать о вчерашней попойке, так у них там все «суаре» да «бюве боку». А уж, как барышни мерсикать обучились, так, то и вовсе красота!
Но вот, к слову говоря, коли «мерсикать» папенька с маменькой дочке позволяли, то вот уж заглядываться на дворянских сынков – никак нет. А то ведь ясно, что возьмет такой, из отощавшего финансами сословия, купеческую Грушу или Матренушку ради приданного. Оберет до нитки и поминай, как звали. Бросит! А ей дворянство это на хлеб не положишь, так что придется горе мыкать в заложенной перезаложенной усадьбе, да еще и с детишками…
А так, коли рассудить, с кем родниться? Мещане-то, вроде ровня. Мастеровые – ясно. Пьянь сплошная. Чиновники – публика вроде почтенная, лебезить приходится, да только вот слишком часто ненавистные «приказные» властью злоупотребляют. А дворяне были, да вышли все. Известное дело!
И жили, не тужили, а как «сам» преставится, так на наследников махом и воля обрушится, и капитал. Мол, извольте! А привычки то, нет!
Вот у иных и случается такое головокружение от запретных прежде радостей, что пускаются они во все тяжкие. И кажется, что состояние таково, будто на три разгульные жизни хватит, а как спохватятся – поздно! Денежки то, тю-тю! Только всего и осталось, что цилиндр, похмелье да загубленная душа.
Одним словом, не просто жилось вчерашним сынкам таганским и замоскворецким, и только в подобной среде мог появиться такой персонаж, как Иван Иванович Емельянов. Всей Москве он был известен, как «Ваня - белые усы». За всю жизнь, палец о палец не ударил, однако не вылезал из самых роскошных ресторанов, сиживал в лучших ложах, обшивался у дорогущих портных, не имея в кармане больше «красненькой». А все потому, что нашел свое «призвание» в том, чтобы купеческих «обломов обламывать», как он сам это и называл.
А молодые купчики и рады были, потому как именно господин Емельянов и являл собой ту самую «академию», что была им после тятенькиного дома с извечной солянкой, столь необходима!
И ведь ни у кого не возникало сомнения, что импозантейший вальяжный франт, обшитый у Сиже и Жоржа по последнему слову моды, в желтых лайковых перчатках и цилиндре от Вандрага, не ставит на скачках ни единого рубля, потому, как иногда и его не имеет.
Вид он имел неизменно здоровый, характер жизнерадостный. Был способен перепить целую компанию кутил и вместить в себя нечеловеческое количество деликатесов, в которых разбирался отменнейшим образом, не потратив при этом ни копейки. Ни возраст, ни еженощные гуляния, не оставляли следа на его румяном лике. Пшеничная шевелюра «московского Фарлафа» не редела и не седела, а холеные светлые усы вызывали восторг у дам.
Гиляровский, знавший Емельянова, описывал типичную сцену из жизни этого персонажа:
«– Ты совсем Фарлаф, Иван Иваныч.
– А что такое Фарлаф? Что это, едят? – спросил на бегах за завтраком купчик изТаганки, единственный наследник умершего миллионера.
– Вот и я такой же дурак был, как ты, пока уму-разуму люди не выучили, – строго сказал ему Иван Иваныч и сразу смягчил: – Это из оперы.
– Я в театре еще отродясь не бывал, тятенька был строгий, меня никуда не пущал из дома…
– Ну, ладно, пойдем сегодня в театр. Отсюда поедем к Тестову, а оттуда в театр, как раз Фарлафа увидим.
– Что же? Покорнейше благодарим, я с нашим удовольствием… Надо мною старших теперича нет…
И у Ивана Иваныча явился новый воспитанник, за образование которого он с этого дня, к великой радости молодого купчика, и принялся.»
Так и брался Иван Иванович водить неотесанного «ученика» к портным за модным гардеробом, на Кузнецкий за покупками, в «Яр» и «Стрельну» на ужины с продолжением.И на всяком подобном «уроке» объяснял своему «облому» тонкости «светского обращения» с дамами, винами, сигарами и сюртуками, которые должны быть, прежде всего, самыми дорогими.
Питомец в восторге расшвыривался деньгами, щедро оплачивая баснословные счета, а «мудрый наставник» для себя никогда ничего не просил. Ведь, упаси господь, спугнуть очередного оболтуса. Тотчас папенькины уроки вспомнит!
Так лучше поутру, пока тот похмельем мается, господин Емельянов добежит до того же Сиже и свой процентик получит. Да и с ресторанных счетов. Не капитал сие, конечно, но чтобы за квартиру приличную платить и наряжаться в соответствии – хватало. А денег Фарлафу если надо, то только на извозчика. Остальное очередной Парфен Мартыныч оплатит.
А уж как он в гастрономии и винах разбирался! Карту помнил наизусть и мог без прейскуранта заказать на целый ужин в отдельном кабинете все самое дорогое. Метрдотель перед ним на вытяжку стоял, а хозяева восхищались и дружить, чуть ли не за честь почитали…
- И вот, ведь, что забавно, - рассказывал он как-то в близком кругу. – Как в Пушкинский зал «Яра» придем, все один у них вопрос. Что, мол, за статУя тут, и зачем установлена. Объяснять принимаюсь, что сие Пушкин. Знаменитый сочинитель. Так опять вопрос… А, коли я тут денег больше сочинителя потрачу, меня тоже установят?
Но справедливости ради, стоит сказать, что сам-то «Ваня-белые усы» Пушкина прочел не скоро.
…Грохнула революция. Перевернулась жизнь. «Обучать» стало некого, да и негде. В одночасье исчезли рестораны, модные дома и сами модники. Словно и не было никогда. Из достойной квартиры угодил Иван Иваныч в комнатушку, куда «господские» книжки пошвыряли, да позабыли.
Встанет он, усы по старой привычке причешет, кипяточку выпьет и давай читать. А потом гуляет на бывшем Ипподроме, отправляясь туда либо по привычке, либо из тоски, надев все тот же цилиндр и уже изрядно потасканный сюртук.
- Да ты, Иван Иванович, словно не понимаешь. Шлепнут тебя в таком наряде буржуйском.
- Так может я на то и набиваюсь, - странно улыбался он…