Убийство времени

Леша во многом отличается от остальных эмигрантов в Германии. Эмигранты в Германии, как и в любой стране мира, как правило, не любят выделяться из общей массы и стремятся подражать поведению, одежде и разговорам, которые слышат в новом обществе. Если они эмигрируют в страну, где в моде чудовищные по своей нелепости наряды, значит, они первые начинают их носить каждый день. Если в новой стране принято вешать кого-то на площадях, что же тут поделаешь, теперь есть на что посмотреть и в субботу вечером.

В этом смысле эмигранты похожи на детей. Подражание большинству обычно распространяется на все сферы их жизни, будь то игры, стиль в одежде или любое другое занятие. Стремление к одинаковости играет у них роль своего рода защитной окраски, которая обеспечивает безопасность, а если ты отличаешься, то повышается риск того, что ты будешь высмеян и не принят в компанию.

Леша стоит на штрассе с невыговариваемым названием и громко и недовольно рассказывает нам историю про немца из соседний квартиры, который позвонил в полицию, потому что Леша повесил какую-то елочку, светящуюся на входной двери.

– Конченый дебил, просто конченый, – возмущается Леша. – Что за бред? Еще в гринпис грозился позвонить, типа я расходую электроэнергию как-то не так? Что за бред?

Мы с другом стоим и оживленно киваем. Не хочется попасть под каток недовольства немцами.

– Ну вы мне объясните, какая разница? В чем здесь свобода? Почему траву можно на улице курить, а елочку повесить на Новый год нельзя?!

С конца 1990-х годов глобализация создала иллюзию, что мир стал единым, а различия между людьми стерлись. Сегодня кажется, что можно жить где угодно: дружить с человеком из Сан-Паулу, находясь в Москве, но при этом никогда не здороваться с соседями. Поп-культура, фильмы, музыка — всё это утверждало: неважно, где ты находишься, ты можешь стать «своим» в любой точке мира. Но это была лишь видимость.

На самом деле стать частью другого общества сложно. Пластичность мышления, свойственная подросткам, даёт шансы, но не гарантирует успех. Взрослому человеку ещё сложнее: на нас влияют древние культурные инстинкты, которые глубже и сильнее глобальных трендов.

Я захожу в квартиру к другу в достаточно депрессивном районе Еревана который в народе называется «Бангладеш», где второй день нет никакой воды. Вчера отключили горячую, сегодня еще и холодную.

– Ой, это даже хорошо, что воду отключили, – говорит Катя, девушка моего друга Кости. – Может, кое-кто наконец кран починит…

Костя только разводит руками. Эмиграция — это процесс, и никогда не законченное действие.

Я замечаю у многих знакомых в разных странах: самое сложное для них – это перестать чувствовать себя временными. Вроде бы живут в новой стране, но всё вокруг кажется чужим и ненадолго. В какой-то момент ты начинаешь понимать, что не можешь до конца прижиться здесь, но и возвращение назад кажется бессмысленным. Начинается странное состояние — ты вроде бы живешь в новой стране, но всё вокруг временно. Вот и какой смысл чинить кран, если скоро уезжать?

Этносы — это не только традиции, кухня или язык. Это глубокие установки, связанные с отношением к жизни, смерти, любви. Их невозможно стереть за несколько десятилетий. Некоторые страны более открыты к эмигрантам, такие как США или Канада. Их экономика и культура изначально включают принцип миграции. Но есть и закрытые общества с сильной национальной идентичностью, где чужака никогда не примут полностью.

Особенно яркий пример — азиатские сообщества. Китайцы создают Чайна-тауны, чтобы сохранить привычный уклад жизни, независимо от того, где они находятся. То есть ребята приехали, сказали «да, у вас тут неплохо, но мы внутри будем жить со своими утками и гусями». Европейцам, например, проще ассимилироваться друг с другом, чем вьетнамцу в Германии или французу во Вьетнаме.

Есть вещи, которым невозможно научиться, потому что эти вещи - врожденные. Они передаются с местной землей и местным ветром. Выучивая одни повадки, ты всегда натыкаешься на другие, и так до бесконечности.  

Один друз, с которым я разговаривал, ответил мне так, как не смог бы ответить ни один человек, который жил среди них не всю жизнь. Я спросил, как друзы ездят из одной страны в другую, допустим из Израиля в Ливан. Границы они не признают (или признают, но не всегда), а общины у них зачастую стоят выше национальностей. Поэтому мой вопрос был про то, как он посещает эти приграничные деревни и какую технику для этого использует.

 – Мне не нужен GPS, – сказал Тарик. – Я ориентируюсь по звёздам.

Приземляюсь в аэропорту Бен-Гуриона. Мне на русском работница объясняет, куда идти. От Домодедово это отличается только разницей в 30 градусов за окном. Мы иногда забываем, какой же мир огромный и настоящий. Мы все время эгоистично думаем, что жизнь возможна только где я сейчас нахожусь. Все эти миллиарды людей существует лишь в моей голове. Они нереальны.

Это было одним из больших потрясений для меня, и только тогда я осознал, какая Россия большая. Когда я летел черт знает сколько часов, черт знает какие тысячи километров, вышел, а там такие же лица, как и там, откуда я улетал.

Большие города сделали окружающий нас сюр и пересечение людей из разных Вселенных постоянными. Люди из разных веков, с разных планет, с абсолютно разным представлением о том, что такое красиво и некрасиво, могут жить в соседних квартирах. Именно под большим небоскребом IBM смуглый мужчина подошел поболтать со мной, пока я ждал автобуса. У него был хороший русский, и он говорил, и говорил, и говорил. А в конце вдруг неожиданно сказал: «Мне нравится ездить туда на осле, можно послушать подкаст».

Я еду в Нетанию, небольшой по европейским меркам город в центре Израиля. Израиль в целом создан как эксперимент совместимости несовместимого, но здесь это ощущается особенно забавно.

Понедельник. Чувствую, что я будто живу в 2050м году: бот в телеграме скидывает мне освободившиеся вакансии, стиральная машина стирает постельное белье, ChatGPT проверяет мою орфографию перед отправкой важного письма по работе, планировщик расставляет дела в календаре, а в маленьком окошке на телефоне я вижу человека, который находится в 3000 километрах от меня.

Вторник. Чувствую, что я будто живу в 1785м году: я пытаюсь пройти по дороге, которую чинили в последний раз при царе Ироде, у меня не работает сеть на телефоне, на меня сначала выходят хасиды в шляпах, а потом закутанные в чадру девушки, в наушниках играет группа Мельница, которая сообщает мне, что тоску лучше запивать пенной брагой, и слева от меня проносится мужик на телеге.

Такая вот машина времени.

Ездишь по городам и странам и смотришь на этих умных и неприкаянных людей. Кто-то озлобился, а кто-то, наоборот, всё отпустил. Я сижу в кафе в Лимасоле, в питерском ресторане. Да, человек просто вывез себя, бизнес, столы, стулья и всех официантов из Санкт-Петербурга. Что уж тут мелочиться. Знакомая сообщает нам последние новости, а также говорит, что ее муж сказал, что «поскольку у него теперь новая жизнь, значит, нужно новое имя».

– Леша умный вообще, но иногда как дурак, – сокрушается она. – Но я его очень люблю. На него переезд, конечно, сильно повлиял. Все планы, все идеи, все рухнуло. Но доброта в нем все равно осталась. Мы недавно вместе после дождя убирали с дороги червей, чтоб их не раздавили греческие солдаты.

Мы с женой на концерте Земфиры. Полстадиона в кипрском стотысячном городе редко кто собирает. Зрители подпевают каждой песне, а Земфира со сцены говорит о любви, и что «должны оставаться художники, которые просто дарят любовь и всё». Потом помолчав, продолжает: «Хоть что-то в этом сумасшедшим мире должно же быть стабильным». Дальше Земфира практически в унисон со стадионом начинает кого-то долго искать ночами и темными дворами.  Слушая эти мелодии, улетающие со стадиона, и глядя на тысячи людей, разных, несчастных, но все равно своих, подпевающих той песне, под которую они двадцать лет назад впервые вылетели за пределы страны, невольно думаешь, что вопрос «чего хотят русские?» бессмыслен. Того, чего и все.

И вот я снова в Тель-Авиве. Я сижу напротив кафе и смотрю за людьми. Это одно из моих самых любимых занятий. Я долго думаю, в чем разница между Судьбой и Совпадением. И есть ли эта разница вообще.

Потом я иду к набережной, где молодой парень играет на гитаре морю. Здесь так часто делают. Он просто сидит на берегу и играет, а звуки гитары тонут в приливе. 

Мой сосед по лавке, глядя на русский бар через улицу, мечтательно произнес:

– Похоже на бар на Мясницкой...

Я гадаю, какая глубина тоски по дому скрывается за этим странным выбором объекта для наблюдения в столь чуждой обстановке.

Но не я ли сам, впервые гуляя по улице Штамфер и заглянув в первый попавшийся магазин, заметил майонез «Слобода» и успокоился мыслью, что до Москвы отсюда всего-то пять часов лету?

А во-вторых – это канал: https://t.me/vovtorix