У разбитого окна

13 глава

20.12.2000

Двадцатое декабря. Псков.

Николай Борисович не любил этот город.

Он не любил его улицы, его дома, его людей. Но здесь прошла его молодость. Здесь он был никем. Здесь он стал всем. Здесь он построил свою империю на крови и страхе. И здесь же потерял всё, что было ему дорого.

Жена умерла при родах. Наталия Владимировна. Молодая, красивая, с глазами цвета дымчатого кварца Она умерла, давая жизнь их дочери. Вике. Виктории.

Вика была единственным, что у него осталось.

Он растил её один. Баловал, как мог. Она была похожа на мать — светлые волосы, карие глаза, тонкие черты. Она была красивой. Слишком красивой.

Он хотел отправить её за границу. Подальше от Пскова, от его тёмных дел, от людей, которые могли использовать её как рычаг давления. Но Вика отказалась.

— Я хочу быть с тобой, папа, — сказала она. — Я не хочу уезжать.

Он не смог заставить её. Он никогда не мог ей отказать.

Семнадцатое декабря Вика не вернулась домой.

Она пошла в школу, как обычно. Села на автобус. Но не вышла на нужной остановке. Она исчезла.

Николай Борисович поднял на уши весь город. Он звонил всем. Он искал. Он не спал три ночи. Он не ел. Он просто искал.

Двадцатого декабря ему позвонили.

Тело нашли в лесу недалеко от Пскова. Девочка. Светлые волосы, зелёные глаза. Лицо обезображено — дикие животные или кто-то похуже. Возраст — около тринадцати-четырнадцати лет.

Он приехал на опознание.

Он смотрел на тело и не верил. Это была не она. Не Вика. Не его дочь. Но волосы… волосы были её. И рост. И руки. Тонкие, длинные пальцы, как у матери.

Он не мог смотреть на лицо. Его не было. Только месиво из плоти и костей.

— Это не она, — сказал он. — Это не моя дочь… Не может быть Викой.. Это не она..

Но он не был уверен. Он не был уверен ни в чём.

В этот же день похоронили Яснову Викторию Николаевну. Одиннадцатое июля тысяча девятьсот восемьдесят пятого — двадцатое декабря двухтысячного.

Николай не знал, кто она. Он не знал, откуда. Но она была похожа на его дочь. И он дал ей своё имя. Свою фамилию. Свою память.

А в Петербурге, в холодном доме Львовых, Виктор Петрович сидел в своём кабинете и смотрел на точно такие же фотографии.

Тело девочки на снегу. Светлые волосы. Тонкие руки. Лицо обезображено так, что не разобрать черт.

Он смотрел на снимки долго. Потом отложил их и позвонил.

— Похороните её, — сказал он в трубку. — Под моим именем. Вера Львова. Я приеду позже.

Ему ответили, что тело уже опознано и похоронено. Под другим именем. Яснова Виктория Николаевна.

Он замолчал.

— Кто такая Яснова? — спросил он.

— Отец — Николай Борисович Яснов. Местный. Влиятельный. Он опознал тело и забрал его. Похороны состоялись вчера.

Виктор Петрович помолчал. Потом сказал:

— Ясно.

И положил трубку.

Он не стал влезать. Не стал выяснять. Не стал требовать тело. Это было не его дело. Девочка была похоронена. Кем-то другим. Под другим именем.

Он сжёг папку с именем Артёма и закрыл сейф.

Поиски закончились.

Двадцать первое декабря.

Николай Борисович ехал по пустынной дороге. Он не знал, куда едет. Просто ехал. Просто дышал. Просто пытался не сойти с ума.

И тогда он увидел дым.

Тонкая струйка дыма поднималась над крышей его старого дома. Того самого, где он когда-то жил с Наташей. Того самого, где родилась Вика. Того самого, который гнил на протяжении десяти лет.

Он остановил машину, смотрел на дым и чувствовал, как внутри что-то шевелится.

Выйдя из машины морозный воздух ударил в лицо, но он не заметил. Он шёл к дому, не чувствуя ног.

Николай подошёл к окну. Одно из них было заколочено досками, но между щелями пробивался свет. Слабый, дрожащий.

Он прислушался. Внутри было тихо. Только потрескивание дров.

Он обошёл дом. С другой стороны было ещё одно окно. Он нашёл щель и заглянул внутрь.

На полу, у камина, спали двое.

Девочка. Лет тринадцати-четырнадцати. Худая, бледная, со светлыми волосами. Она лежала на старом матрасе, прижимая к себе маленького мальчика. Мальчик был совсем крошечным — лет пять. Светлые волосы, худое лицо. Он спал, уткнувшись носом в плечо девочки, и держал в руках зайца с оторванным ухом.

Николай Борисович замер.

Он смотрел на неё. На её волосы. На её руки. На то, как она обнимает мальчика. Как защищает его. Как мать.

Он вспомнил Вику. Маленькую, с бантами в волосах. Как она бежала к нему навстречу и кричала: «Папа! Папа пришёл!»

Он отвернулся.

Он не мог смотреть. Слишком больно. Слишком похожа.

Вернулся к машине и уехал. Но он знал, что вернётся.

Двадцать второе декабря.

Николай Борисович собрал своих.

Они сидели в подвале старого склада на окраине Пскова. Пятеро мужчин. Пятеро теней. Пятеро людей, которые были его руками, его глазами, его волей.

Андрей — правая рука. Тридцать пять лет. Лицо, изрезанное шрамами. Молчаливый, жестокий, преданный. Он был с Николаем Борисовичем дольше всех. Он знал его лучше, чем кто-либо.

Лёха — молодой, но уже лучший стрелок в городе. Двадцать восемь. Худой, быстрый, с холодными глазами. Он никогда не промахивался.

Вова — огромный детина. Тридцать. Тихий, как мышь, пока не надо было ломать чужие челюсти. Он говорил мало, но делал много.

Семён — старый друг. Пятьдесят пять. Уже отошёл от дел, но иногда помогал советом. Он был единственным, кто мог сказать Николаю Борисовичу правду в лицо.

И Стас — самый молодой. Двадцать лет. Отличный стрелок. Он смотрел на Николая Борисовича с благоговением, как на отца.

— Есть дело, — сказал Николай Борисович, садясь за стол. — В моём старом доме живут дети.

— Дети? — переспросил Андрей.

— Девочка лет четырнадцати и мальчик лет пяти. Они там одни. Я видел их вчера. Спят на полу у камина. Без еды, без тепла, без взрослых.

— И что ты хочешь? — спросил Семён.

— Я хочу понять, кто они. Откуда. И почему там.

— Мы можем просто выгнать их, — сказал Лёха. — Это твой дом. Они не имеют права.

— Нет, — сказал Николай Борисович. — Я хочу сначала понять.

Андрей посмотрел на него внимательно.

— Ты не просто так это говоришь, — сказал он. — Ты что-то почувствовал.

Николай Борисович молчал.

— Мы понаблюдаем, — сказал Андрей. — Я отправлю людей.

— Нет, — сказал Николай Борисович. — Я сам.

Он встал и пошёл к выходу. У двери он остановился и обернулся.

— Она похожа на Вику, — сказал он тихо. — Почти копия..

Никто не ответил. Все знали, что значит для него имя Вики.

Андрей подошёл к нему и положил руку на плечо.

Николай Борисович кивнул. Он вышел на улицу и сел в машину. Руль сжал так сильно, что заболели руки.

Он завёл двигатель и уехал в темноту.

Двадцать второе декабря.

Вера сидела у камина и смотрела на огонь.

Артём спал рядом, обнимая зайца. На улице было темно. Снег падал крупными хлопьями.

Вера не знала, что в этот самый момент Таня сидела в своей квартире и плакала.

Таня хотела взять их. Она думала об этом каждый день. Она думала о том, чтобы забрать этих детей к себе, накормить, обогреть, дать им нормальную жизнь. Но она не могла.

По домам ходили люди. Какие-то мужчины в чёрных куртках. Они показывали фотографии девочки и мальчика. Спрашивали, не видели ли кого-то похожего. Таня видела их дважды. Она сказала, что нет. Но она боялась.

Она боялась, что если возьмёт детей, их найдут. И тогда будет хуже. И для неё, и для них.

Она не знала, что поиски прекратились. Что Виктор Петрович сжёг папку с именем сына и решил, что всё кончено. Она не знала, что теперь никто не ищет Веру и Артёма.

Она просто боялась.

И поэтому не пришла.

Двадцать восьмое декабря.

Вера стояла у окна и смотрела на дорогу. Подошла к камину и села рядом с братом. Сыном

За окном падал снег. Повернув голову Вера смотрела на него и думала о том, что скоро Новый год. Первый Новый год без Степана. Первый Новый год в этом доме. Первый Новый год, когда она не знает, что будет завтра.

Она сжала ключ на и посмотрела в потолок.

— Степ, — прошептала она. — Помоги нам. Пожалуйста.

Никто не ответил. Только ветер завыл в трубе.

Она достала из рюкзака старую тетрадь. Потрёпанную, с загнутыми уголками, с выцветшей обложкой. Она всегда носила её с собой. С тех самых пор, как начала писать.

Стихи. Она писала их с двенадцати лет. Тайком, ночами, под одеялом, с фонариком. Она писала о том, что чувствовала. О боли. О страхе. О надежде. О Степане.

На последней странице было стихотворение, которое она написала за неделю до его смерти. Она не успела ему показать. Не успела прочитать вслух.

Она открыла тетрадь на последней странице и посмотрела на строки.

«Скажи мне, ну зачем ты терпишь,

Когда нет сил, но ты стоишь.

Когда внутри всё тихо мертво,

А ты всё ждёшь, всё ждёшь, молчишь.

Зачем ты держишь эту ношу,

Когда колени в кровь, в песок?

Зачем ты прячешь свою дрожь,

Когда весь мир — сплошной замок?

Ты думаешь, что если сдашься —

То рухнет всё, что ты собрал?

Но посмотри: ты сам — осколок,

Ты сам давно уже устал.

Ты терпишь ради тех, кто рядом?

Но кто заметит твою боль?

Ты для других — опора, камень,

А для себя — пустая роль.

Скажи мне, ну зачем ты терпишь,

Когда душа кричит: «Пусти»?

Ведь даже камень под дождём

Не может вечно всё снести.

Ты не обязан быть сильнейшим,

Ты не обязан всё держать.

Позволь себе хоть раз упасть —

Чтоб заново собой дышать.»

Она закрыла глаза и представила, что читает это Степану. Что он сидит рядом, на полу, у камина, и слушает. И улыбается.

— Тебе нравится? — прошептала она.

Никто не ответил. Но ей показалось, что огонь в камине стал ярче.

Она закрыла тетрадь, прижала её к груди и сжала.

— Я напишу, — прошептала она. — Я обещаю. Я напишу для тебя.

Тридцатое декабря.

Николай Борисович стоял в темноте и смотрел на свет в окне.

Он наблюдал за ними восемь дней. Он видел, как девочка ходит в лес за дровами. Как таскает доски. Как разговаривает с мальчиком. Как улыбается ему, хотя сама едва держится на ногах. Как плачет по ночам, когда мальчик спит.

Он видел, как она смотрит в небо и говорит со звездой.

Он видел, как она носит на шее старый ключ и сжимает его в кулаке, когда ей страшно.

Он видел, как она борется. Каждый день. Каждую минуту. Не сдаваясь.

Она была похожа на Вику внешнее еще сильнее чем он думал. Разве что глаза были разные. Но ее манера общения и поведение..

Он не мог оставить её. Не мог оставить их.

Он подошёл к двери и постучал.