У разбитого окна

4 Глава

Дом где не растут цветы

Этот дом никогда не был уютным.

Даже когда Виктор Петрович только купил его в 1990-м, даже когда Елизавета пыталась украсить гостиную шторами и живыми цветами, дом сопротивлялся. Он был старым, с высокими потолками и тяжёлыми дубовыми дверями, с лепниной на потолке, которая напоминала застывшие слёзы, и с длинными тёмными коридорами, где эхо шагов звучало как предупреждение.

Артём родился в этом доме. Он не знал никакого другого.

Когда он был совсем маленьким, ему казалось, что дом — это живое существо. Он дышал сквозняками, стонал половицами по ночам и шептал что-то в трубах отопления. Взрослые говорили, что это просто старый особняк, но Артём знал правду. Он чувствовал, как стены сжимаются, когда отец проходит по коридору.

Он боялся отца. Все дети боялись. Но маленький Артём боялся по-особенному — тихо, беззвучно, прячась в уголках своей памяти, чтобы не дать страху вырваться наружу. Потому что если страх вырвется, его увидят. А если увидят — накажут.

В доме Львовых наказывали за всё.

За громкий смех — наказывали. За бег по коридору — наказывали. За разбитую чашку, за недоеденный суп, за пятно на скатерти, за то, что не так поправил галстук. Даже за то, что слишком громко дышал за ужином, могли отправить в комнату без ужина.

Артём не помнил, когда впервые понял, что папа — это не просто папа. Что папа — это что-то страшное.

Ему было три года, когда он впервые увидел, как отец ударил маму.

Он не понял, что это удар. Ему казалось, что папа просто толкнул её, чтобы она отошла с дороги. Но мама упала, и у неё из носа потекла кровь, а папа даже не остановился. Он прошёл мимо, как будто мама была стулом или вешалкой.

Артём заплакал. Вера подбежала к нему, зажала рот ладонью и унесла в детскую.

— Тише, Тёма, тише, — шептала она, прижимая его к груди. — Не плачь. Если он услышит, будет хуже.

— Мама упала, — всхлипывал Артём. — У неё кровь.

— Мама в порядке. Она просто устала. А папа… папа не хотел. Он просто… он просто устал на работе.

Врала. Артём не знал тогда, что она врёт. Но он чувствовал это — по тому, как дрожал её голос. По тому, как сильно она прижимала его к себе.

С тех пор он научился не плакать громко. Он плакал в подушку, плакал в ванной под шум воды, плакал в шкафу, когда никто не видел. Но никогда — чтобы слышал папа.

Комната Артёма была самой маленькой в доме. Она находилась на первом этаже, рядом с кухней, чтобы мама могла слышать его ночью. Но мама почти никогда не приходила.

В этой комнате было одно окно, выходившее во двор. За окном рос старый клён, который по весне покрывался зелёными листьями, а к осени становился золотым. Артём любил этот клён. Он был его другом.

Иногда, когда отец уезжал на завод, Артём садился на подоконник и разговаривал с деревом.

— У тебя есть папа? — спрашивал он. — Твой папа тоже злой?

Клён молчал. Но Артём знал, что тот его слышит. Ветер шевелил листья, и это был ответ.

— Ты не боишься, — говорил Артём. — Ты просто стоишь. И ничего не боишься. Я тоже хочу так.

Он пытался быть как клён. Стоять прямо, не дрожать, когда отец проходит мимо. Но получалось плохо. Он был слишком маленьким, слишком мягким. Его зелёные глаза выдавали страх, а светлые волосы делали его похожим на одуванчик — беззащитный и пушистый.

Отец ненавидел это.

Однажды, когда Артёму было четыре, Виктор Петрович зашёл в его комнату и посмотрел на него долгим холодным взглядом.

— Ты слишком похож на мать, — сказал он. — Слабый. Сопливый. Но я тебя исправлю. Когда придёт время, я сделаю из тебя мужчину.

Артём не знал, что значит «сделаю из тебя мужчину». Он думал, что это значит — научить его забивать гвозди или водить машину. Он не знал, что это значит — уколы, тренировки, боль.

Но Вера знала.

Она стояла за дверью, когда отец говорил это. Её сердце упало куда-то в пятки. Она знала, что Степан уже прошёл это. И знала, что Тёма не выдержит.

Он был слишком нежным. Слишком доверчивым. Он верил, что мир добрый, что папа просто устаёт на работе, что мама плачет от счастья. Он не понимал, что мир вокруг него — клетка.

В тот день Вера поклялась себе: она не допустит, чтобы с Артёмом случилось то же, что со Степаном. Она скорее умрёт, чем позволит этому случиться.

В этом доме все жили по расписанию.

Шесть утра — подъём. Семь — завтрак. Восемь — занятия (для Степана — тренировки, для Веры и Дениса — домашнее обучение с репетиторами, которых нанимал отец). Двенадцать — обед. Четырнадцать — снова занятия. Восемнадцать — ужин. Двадцать один — отбой.

Артём не ходил в детский сад. Отец сказал, что «детсады воспитывают стадо». Вместо этого с ним занималась Вера. Она учила его читать по слогам, считать на пальцах, писать печатные буквы. Они сидели на ковре в её комнате, и Вера объясняла ему всё, что знала сама.

— Смотри, Тёма, это буква «А». Она похожа на домик. А это буква «Б». Похожа на барабан.

— А это что? — показывал он на картинку в старой книжке.

— Это заяц. Он живёт в лесу. Он пушистый и добрый.

— У нас есть лес?

— Нет, Тёма. У нас есть только двор.

— А мы поедем в лес?

Вера молчала. Она не знала, смогут ли они когда-нибудь уехать. Но она не хотела разбивать его мечты.

— Когда-нибудь, — говорила она. — Обязательно поедем.

Артём кивал и улыбался. Он верил ей. Верил всему, что она говорила.

Денис тоже занимался с Артёмом. Он учил его рисовать.

— Смотри, — говорил он, показывая, как держать карандаш. — Если нажать слабее — линия тонкая. Если сильнее — толстая. Можно нарисовать всё, что хочешь.

— Дом нарисовать?

— Да.

— Наш дом?

— Нет, Тёма. Наш дом не надо рисовать. Нарисуй лес. Как я тебя учил.

Денис тоже боялся. Он всегда боялся. Но когда он рисовал, страх уходил. Он уходил в бумагу, в линии, в краски. Денис рисовал мир, в котором хотел жить. Мир, где не было отца, где мама смеялась, а Степан не ходил с синяками.

Артём не умел рисовать так же хорошо. Но он любил смотреть, как Денис создаёт свои миры. Ему казалось, что брат — волшебник. Что он может взять пустой лист и превратить его в что угодно.

— Нарисуй меня, — просил Артём. — Нарисуй меня большим.

— Зачем?

— Чтобы папа меня не трогал. Чтобы я стал сильным.

Денис нарисовал. Артём получался высоким, с широкими плечами, с улыбкой на лице. В реальности он был маленьким, худым и почти не улыбался.

Но на бумаге он был другим. На бумаге он мог быть кем угодно.

Мать Артём почти не видел.

Она была тенью, которая иногда появлялась на кухне, чтобы разогреть суп, или в коридоре, чтобы убрать чью-то обувь. Она почти не разговаривала с детьми. Иногда она гладила Дениса по голове, когда он плакал, но это было редко.

Вера пыталась говорить с ней.

— Мама, Тёме нужна ты, — говорила она. — Ты же его мать.

— Я знаю, доченька, — отвечала Елизавета пустым голосом. — Но я уже ничего не могу. Он не слушает меня. Он не слышит меня. Я для него пустое место.

— Но ты можешь попробовать!

— Вера, — мать поднимала на неё глаза. Полные слёз. Полные усталости. — Я устала. Я так устала. Я просто хочу, чтобы всё закончилось.

Вера замолкала. Она понимала, что мать уже давно сдалась. Что она живёт только потому, что не может умереть. Что её тело двигается, а душа уже покинула этот дом.

Артём не понимал этого. Он думал, что мама просто много работает. Он иногда подходил к ней, когда она сидела на кухне с чашкой остывшего чая, и трогал за рукав.

— Мама, — говорил он. — Мама, ты со мной поиграешь?

Она поднимала на него глаза. В них было столько боли, что Артём отшатывался.

— Иди к Вере, — говорила она. — Вера поиграет с тобой.

И он шёл к Вере. Всегда к Вере.

Степан приходил к нему редко. Он был слишком занят, слишком уставшим, слишком сломанным. Но иногда, когда отец уезжал, Степан заходил в комнату к Артёму и садился на его кровать.

— Тёма, — говорил он, — ты помнишь, как мы играли в прятки?

— Помню, — кивал Артём. — Ты прятался в шкафу.

— А ты находил меня.

— Это было давно.

— Давно. — Степан опускал глаза. — Сейчас я не могу прятаться. Я должен быть сильным. Всегда.

— Почему?

— Потому что папа так сказал.

— А можно не слушать папу?

Степан улыбался. Грустно, чуть заметно.

— Нет, Тёма. Нельзя..

Артём не понимал, почему нельзя. Но он чувствовал, что брат говорит правду. Что здесь, в этом доме, нельзя ничего. Ни смеяться громко, ни бегать по коридорам, ни прятаться в шкафу.

Здесь можно только терпеть.

Иногда Артём просыпался ночью от странных звуков.

Из подвала доносились глухие удары, голос отца и иногда — сдавленные стоны. Он не знал, что там происходит. Взрослые говорили, что это просто «тренировки». Что Степан «занимается спортом». Но Артём чувствовал, что это неправда.

Когда он слышал эти звуки, он зажмуривался и закрывал уши подушкой. Он пытался думать о чём-то хорошем: о лесе, о клёне за окном, о том, как Вера читает ему сказки.

Но звуки проникали сквозь подушку. Они были везде. Они были в стенах, в полу, в воздухе.

Дом был живым. И он кричал.

А потом, за несколько дней до дня рождения близнецов, случилось что-то странное.

Вера сидела на кухне, когда Артём подошёл к ней и спросил:

— Вера, а когда у меня день рождения?

Она замерла.

— Тёма, твой день рождения зимой.

— А у тебя?

— У меня… — она запнулась. — У меня и у Степана. В ноябре. Мы родились в один день.

— А когда?

— Через три дня, — сказала она тихо. — Через три дня нам со Степаном будет по четырнадцать.

Артём широко раскрыл глаза.

— Четырнадцать! Это же много! Это почти взрослый!

— Да, Тёма. Почти взрослый.

Она улыбнулась. Но внутри у неё всё сжалось. Потому что она знала, что день рождения в этом доме — это не праздник. Это просто ещё один день. День, когда отец подведёт итоги. День, когда он скажет, что Степан недостаточно хорош. День, когда он посмотрит на неё с презрением.

Она не хотела этого дня.

Но она ничего не могла изменить.

Артём обнял её за шею.

— Я тебя люблю, Вера, — сказал он. — Ты самая лучшая сестра на свете.

— Я тебя тоже, Тёма, — прошептала она. — Я тебя тоже.

Она прижала его к себе и посмотрела в окно. За стеклом шёл снег. Первый снег в этом году.

Дом молчал.

Но Артём слышал, как старый клён за окном шепчет ему:

«Держись, маленький. Держись».

Он не знал тогда, что через несколько дней мир перевернётся.

Что старший брат больше не будет ходить по этим коридорам.

Что Вера возьмёт его за руку и уведёт из этого дома навсегда.

Но пока он был здесь. Пока он был в клетке.

И за окном тихо падал снег.