У разбитого окна

2 глава

Скульптор

Виктор Петрович просыпался в пять утра.

Никаких будильников. Просто открывал глаза ровно в момент, когда за окном начинало сереть небо, и лежал ровно три минуты, глядя в белый потолок. Это была его личная дисциплина. Потом он вставал, шёл в ванную, брился опасной бритвой, завтракал чёрным кофе без сахара и ровно в пять сорок пять спускался в подвал.

Подвал был его территорией. Там не было пыли, не было паутины. Там стояли маты, боксёрские груши, шведская стенка, турник, брусья, гантели и несколько странных приборов, назначения которых никто из детей не знал. Стены были обиты серым поролоном, чтобы звук не вырывался наружу. Виктор Петрович называл это место «залом». Вера про себя называла «мясорубкой».

Степан уже ждал. Он стоял у шведской стенки, вытянувшись по струнке, в одних тренировочных штанах и тонкой футболке. Под глазами залегли тени — он почти не спал, но запрещал себе зевать. Однажды он зевнул на тренировке, и отец заставил его отжиматься до тех пор, пока он не потерял счёт. Счёт сбился на ста сорока двух.

— Сын, — сказал Виктор Петрович, снимая пиджак и аккуратно вешая его на крючок. — Готов?

— Так точно, папа.

— Папа? — Отец подошёл ближе. — Я тебе кто?

— Командир, — поправился Степан. — Так точно, командир.

— Правильно. На войне нет пап. Есть приказы. Начинаем.

Тренировка начиналась с растяжки. Степан садился на шпагат, хотя мышцы ныли и гудели от предыдущего дня. Виктор Петрович стоял рядом и смотрел на секундомер.

— Шестьдесят секунд. Не дёргайся.

Степан не дёргался. Он закусывал губу и смотрел в стену, где были начерчены его нормативы. Отжимания — 150 раз. Подтягивания — 50. Пресс — 200 раз. Бег на месте — час. И это только разминка.

Отец считал, что тело должно подчиняться разуму абсолютно. Что любые слабости — это роскошь, которую наследник не может себе позволить.

— Ты — продолжение меня, — говорил он. — Мои руки, моя воля. Если ты слабый, значит, слабый я. А я не слабый. Ты понял?

— Понял, — отвечал Степан. — Я продолжение вас.

— Молодец. Ещё сто раз.

Степан падал на пол и начинал отжиматься. С каждым разом мышцы наливались свинцом, дыхание сбивалось, но он не останавливался. Отец стоял рядом и считал вслух.

— Семьдесят три. Семьдесят четыре. Семьдесят пять. Семдесят шесть, — голос был монотонным, как у диктора прогноза погоды. — Восемьдесят. Почему ты дрожишь? Не смей дрожать.

— Я не дрожу, — выдавливал Степан.

— Врёшь. У тебя трясутся локти. Ещё десять за враньё.

После отжиманий были подтягивания. Отец подводил его к турнику и давал команду. Степан подтягивался до тех пор, пока руки не начинали гореть огнём. Когда силы кончались, Виктор Петрович становился сзади и страховал — то есть не давал ему упасть. Но не помогал. Просто стоял и смотрел, как сын висит на одной руке и пытается подтянуться второй.

— Ты можешь больше. Ты должен больше, — говорил он холодно. — Я знаю твой предел. Ты его ещё не достиг.

— Я… не могу… — шептал Степан.

— Можешь. Я сказал — можешь.

Он был прав. Степан подтягивался. Всегда. Потому что если он падал, отец просто уходил и оставлял его висеть на турнике до тех пор, пока он сам не слезет. Однажды он провисел сорок минут.

После физических нагрузок начиналась «интеллектуальная часть». Отец сажал Степана за маленький стол в углу подвала и давал ему тесты. Математика, логика, тактика, экономика. Степан решал задачи, пока его руки ещё тряслись от нагрузки.

— Вариант А, — читал Виктор Петрович задачу. — Ты командир отряда. У тебя двадцать бойцов. Противник — сорок. Лес. Ночь. Идёт дождь. Твои действия.

— Я разделю отряд на две группы, — отвечал Степан. — Одна отвлечёт, вторая зайдёт с тыла.

— Почему не три?

— Потому что двадцать на три меньше семи. Останется один. В бою нечётные группы плохо работают.

Отец кивал. Иногда он кивал. Это была высшая награда.

— Хорошо. А теперь представь, что вместо противника — я. У тебя есть только нож. У меня пистолет. Твоя задача — выжить.

Степан замирал. Это были не просто задачи. Это была подготовка к чему-то, о чём он не спрашивал. Он знал, что отец готовит его к управлению заводом. Но иногда в этих вопросах звучало что-то другое. Более тёмное.

— Я спрячусь, — отвечал он. — Буду ждать, пока вы пройдёте мимо. Удар снизу, в область почек.

— Правильно. Но будет больно. Ты готов к боли?

— Я готов, — говорил Степан, хотя его голос дрожал.

Отец смотрел на него с прищуром. Иногда этот взгляд длился несколько секунд. Потом он отворачивался и открывал маленький металлический кейс, который всегда стоял в углу.

— Раздевайся до пояса, — командовал он. — Садись на стул.

И начиналось самое страшное.

Виктор Петрович доставал из кейса ампулы и шприц. Он не спрашивал, готов ли Степан. Он просто делал укол. В плечо, в бедро, иногда в шею — в зависимости от того, что вводил.

— Это укрепляет кости, — говорил он, когда Степан морщился от острой боли. — Это для выносливости. А это — концентрация. Ты будешь думать в два раза быстрее.

Степан не знал названий. Он знал только ощущения. После одних уколов сердце начинало биться так часто, что казалось, выпрыгнет из груди. После других тело немело, и он не мог шевелить пальцами.

— Терпи, — говорил отец. — В будущем ты будешь благодарить меня. Я делаю тебя совершенным.

— Да… командир, — выдавливал Степан, сжимая зубы.

Однажды, после особенно сильного укола, у него начались судороги. Он упал на пол, его тело выгнулось дугой, глаза закатились. Виктор Петрович стоял рядом и смотрел на секундомер.

— Пять секунд, — спокойно сказал он. — Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять.

На одиннадцатой секунде Степан перестал дышать.

— Пятнадцать. — Отец наклонился и потряс его за плечи. — Восемнадцать. Двадцать.

Степан вдохнул. Резко, судорожно, как будто его вытащили из воды. Он лежал на холодном бетонном полу и дрожал, но не плакал. Плакать было запрещено.

— Ты выдержал, — сказал Виктор Петрович, поворачиваясь к кейсу. — Я горжусь тобой.

Это было первое и последнее слово «горжусь», которое Степан услышал от отца. Он не знал, что оно стоило двадцати секунд без дыхания.

В тот же день, после обеда, Вера подловила Степана в коридоре.

Он шёл, слегка хромая, одна рука висела плетью, а на шее краснел след от укола. Когда она увидела это, у неё перехватило дыхание.

— Что он тебе опять вколол? — прошептала она.

— Не знаю. Я спросил раз — он сказал, что это для пользы дела. Ещё один вопрос — и будет укол в глаз. Так что я больше не спрашиваю.

Вера схватила его за рукав и утянула в свою комнату. Там она достала из-под кровати старую аптечку, которую тайком собрала из того, что удавалось стащить из маминой сумки. Бинты, пластыри, зелёнка, обезболивающее.

— Снимай футболку, — приказала она.

— Вера, я же…

— Я сказала — снимай!

Он послушно стянул футболку. На его худых, но мускулистых плечах синели гематомы от уколов. Кожа была истыкана иглами — одни места зажили, другие только начинали гноиться.

Вера взяла ватку и спирт и начала обрабатывать раны. Степан не дёргался. Он уже не чувствовал боли так, как другие люди. Отец сделал его нечувствительным к уколам.

— Ты знаешь, — тихо сказал он, пока она бинтовала ему плечо. — Я иногда думаю, что он меня не сыном считает. Он меня считает проектом. Чертежом. Он построит меня по плану, а потом…

— Не говори так, — перебила Вера. — Ты ему не чертёж. Ты Степа. Мой брат. Ты..ты.. помнишь, как мы в детстве менялись местами?

Степан улыбнулся. Это была его редкая, улыбка, которая появлялась только когда рядом была Вера.

— Помню. Я ходил в платье целый день. А ты — в моих штанах. Мама так смеялась. А потом пришёл отец и всё испортил.

— Он всегда всё портит, — сказала Вера.

Они помолчали. Вера закончила бинтовать плечо и села рядом с ним на кровать.

— Тебе нужно бежать, — вдруг сказал Степан.

— Что?..

— Из этого дома. Тебе и Тёме. Вы здесь сгниёте. Особенно Тёма. Он маленький, он ещё не понимает. А отец уже посматривает на него как на запасной вариант.

— Запасной вариант? — Вера побледнела.

— Он же псих. Он просчитывает всё. Если я сломаюсь — он переключится на Тёму. Ты думаешь, он стал бы меня тренировать, если б не думал о будущем? Он просто строит новую версию себя. Если одна сбойная — будет вторая.

Вера сжала его руку.

— Тогда бежим вместе. Втроём. Ты, я и Артём.

— Я не могу. — Степан покачал головой. — Он найдёт меня. Ты не знаешь, что он умеет. У него там, на заводе, такие связи… он найдёт меня за сутки. А вас — может, и не найдёт. Ты же девочка. Он считает тебя никем. Он даже имя твоё иногда забывает. Вы с Денисом для него пустое место.

— Денис…

— Денис останется с мамой. Мать его защитит. Сына она не отдаст. Она слабая, но за сына будет драться. А за Тёму — уже нет. Ты видела, как она на него смотрит? Как будто он уже мёртвый.. И внимания почти не обращает.

Вере стало душно. Она встала и подошла к окну. За стеклом шёл дождь — тот же дождь, что и вчера. И позавчера. Казалось, что в доме Львовых всегда идёт дождь. Солнце сюда не заглядывало.

— Степ..— сказала она, обернувшись. — Если ты сломаешься… если что-то случится… я заберу Тёму и уеду. Я обещаю. Я не дам ему стать тобой.

Степан кивнул. Он знал, что она не врёт. Она никогда ему не врала.

Той ночью, когда все уснули, Виктор Петрович сидел в своём кабинете и перебирал бумаги. На столе перед ним лежали медицинские карты.

— Степан — 14 лет. Вес — 58 кг. Выносливость — высокая. Реакция — выше средней. Предел нагрузки — 87% от расчётной. Отклонения: тахикардия, судороги после инъекций группы В-4.

Он взял ручку и сделал пометку:

«При инъекциях группы В-4 снизить дозу на 15%. Заменить препарат на С-7. Наблюдать».

Рядом лежала другая карта. С фотографией пятилетнего мальчика с зелёными глазами и золотистыми волосами.

— Артём. Возраст — 5. Вес — 19 кг. Психологический портрет: эмоциональный, привязан к матери и сестре. Потенциал: средний. — Отец задумался и дописал: — «При необходимости — начать раннюю подготовку в 6 лет. Первая инъекция — в 6 лет 2 месяца».

Он убрал карты в сейф и закурил. Дым поднимался к потолку, смешиваясь с тенью от настольной лампы.

— Я сделаю из вас людей, — сказал он вслух пустому кабинету. — Будьте вы прокляты, но я сделаю. Хотите вы того или нет.

За стеной часы пробили полночь.

Лев рыкнул маятником.

В подвале на холодном мате лежал Степан и смотрел в потолок. Он знал, что завтра снова будет пять утра.

И он будет стоять у шведской стенки.

И будет повторять.

— Я — продолжение тебя, — шептал он в темноту. — Но что, если я не хочу им быть?

Никто так и не ответил...