У пепельницы

   Музыка бьёт по ушам. Куда бы ты здесь не пошёл, отовсюду будут гнать звонкие голоса веселящихся, яркие вспышки света и въевшийся в старые обои запах алкоголя. Тошнотворно и слишком громко. Почему, спросите, Фёдор всё ещё здесь? Хотел бы он знать. Но причина буквально только что пронеслась перед его глазами, едва не задев длинной белой косичкой по лицу, и, пьяно пошатываясь, скрылась где-то впереди. Толпа за парнем тут же сомкнулась, отчего Фёдор сквозь сжатые зубы устало простонал, в который раз не успев схватить беглеца.

  Угораздило же Достоевского мало того, что сесть играть с соседом по коммуналке в шашки, так ещё и умудриться продуть самым нелепым образом! И положить на кон свою свободу, зарёкшись пойти с ним на вечеринку. Чёрт бы побрал Николая. Фёдор был почти уверен, что тот нарочно воспользовался его сонливостью и невнимательностью в тот момент и смухлевал. Однако тогда он даже особо протестовать не мог, рассчитывая, что Гоголь утащит его на обычные скромные посиделки в гостях у какого-нибудь однокурскника, чтобы поиграть в дурака на желание (или раздевание, если будут девчонки) и побаловаться дешёвым спиртным. Достоевский планировал тихо отсидеться где-нибудь в углу и, если повезёт и магнитофон не будет особо громко кричать свои матерные частушки, даже покемарить. Но всё оказалось не так-то просто. Привёл Николай его на самом деле в чужую квартиру, вот только в ней уже находилось не пять и даже не десять человек. А куда больше.

  Теперь же, пытаясь пробраться через толпу подростков(и тех, кто был постарше) за Гоголем, Фёдор просто старался не упасть где-то и не стать задавленным насмерть. Не без удовольствия толкнув загородившего полкоридора какого-то панка перед собой, он наконец сумел дотянуться до ручки, прошмыгнуть за дверь и тихо выдохнуть. В дальней комнате огромной и, как казалось Достоевскому, бесконечно тянущейся квартиры обстановка не сильно отличалась от предшествующих ей: такие же потёртые обои в цветочек, низкий потолок с грязной побелкой, вдоль стен расположились стеллаж для книг и сервант с пыльной посудой и всякими статуэтками, а в углу, перед напольной лампой на длинной ножке, — бордовый диван с тёмным пятном на подлокотнике.

  На самом деле, Фёдор был рад уже тому, что не попал в комнату, похожую на те, которые ему пришлось пройти ранее, чтобы отыскать пропащего. В одной уединялись парочки, которые забыли закрыться и на которых не посчастливилось наткнуться Фёдору; в другой точно так же, как и в коридоре, плотным месивом шатались веселящиеся гости, которых никак не мог понять Достоевский, любящий всем своим холодным сердцем одиночество и умиротворение; а в предпоследней комнатушке с пузатым телевизором тройка парней рубилась в танчики на Dendy, а рядом с ними спали или валялись в пьяном бреду те, кто успел перепить. Так вот, в отличие от тех, в этой комнате всё было более-менее чисто, из-за дивана горел приглушённый свет, пахло чем-то солёным и в целом было куда свободнее. И Фёдор наконец сумел найти этого пьянчугу, который так ловко бегал от него, пускай и ненамеренно. Наверное.

   — Федька! — увидев друга, радостно воскликнул Гоголь, сидящий на ковре в кругу нескольких людей. Он был уже достаточно пьян, чтобы без стеснения приобнимать за плечи сидящего рядом парня с огненно-рыжими волосами, который, к слову, не так сильно и протестовал. — Не присоединишься к нам? — Николай неуклюже махнул свободной рукой на болтающуюся в центре круга стеклянную бутылку из-под пива и широко улыбнулся.

  На такое предложение Достоевский лишь закатил глаза.

   — Отдай мне ключи от квартиры, — без лишних сантиментов потребовал он, шагнув ближе и вытянув ладонь. — Я не собираюсь здесь сидеть и ждать, пока тебя не хватит бéлка, чтоб потом тащить твою пьяную тушу на спине до дома.

   — Ну не-ет, — покачал головой Гоголь, — так не канает. Тебя я трезвым домой не пущу, — и звонко икнул. Кто-то сидящий рядом хрипло хохотнул.

   — Выпил бы с нами да покурил хотя бы, а? А то такой же скучный, как этот… — решил влезть тот рыжий и едва не опрокинул стоявшую рядом с собой склянку с какой-то бодягой, не закончив мысль. Достоевский не оценил его предложения и заметно помрачнел.

   — Я-...

   — Значит так, Федя, — вдруг прервал его Николай с практически серьёзным видом. — Ты либо по-нормальному веселишься, либо не нагоняешь тоски своим видом и идёшь… проветриваться. Но если так хочешь, то можешь…

  Договорить ему не дал Достоевский, который заприметил в конце комнаты балкон, прятавшийся за пожелтевшим ажурным тюлем на окнах. Решив не заморачиваться, он пошёл напролом через плотно рассевшихся на ковре подростков, из-за чего (почти что случайно) пнул полупустую бутылку и разлил её содержимое на какого-то парня, так неудачно попавшего под горячую руку Фёдора.

   — Ну что ты как маленький?.. — только и успел возмутиться Николай, прежде чем его голос оборвался, когда Достоевский, чуть ли не молнии метая, прошёл мимо и с силой хлопнул массивной дверью балкона, скрывшись в потёмках по ту сторону.

  На улице было свежо и прохладно. Фёдора тут же щедро обдал ночной ветер, столь сильно контрастирующий с духотой квартиры, сколько он в этом сейчас и нуждался. Со второго этажа вид открывался не самый живописный, но вполне приятный глазу после такого светового шоу. Если не обращать внимания на музыку, долбящую из открытых форточек соседних окон так, что содрогались стёкла, то в целом… стояла тишина. По сравнению с прошедшим часом — несомненно. Где-то со дворов и детских площадок ещё были слышны разговоры гуляющих, на деревьях перешёптывались листья, а под ногами тихо скрипели доски, но это всё было лишь приятным фоном для уставших ушей. Фёдор блаженно закрыл глаза и наконец-то вздохнул полной грудью.

   — Что, вечеринка не ахти? — с усталой улыбкой в голосе спросили откуда-то сбоку, чем должны были бы напугать Достоевского, который полагал, что он единственный, кому здесь необходим свежий воздух. Однако прозвучало это так спокойно и тихо, словно обратился к нему сам ветер, что испугаться было бы просто странно.

  Проследовав за звуком тихого голоса, он посмотрел вправо, в более тёмный угол балкона, куда не попадал свет из окон, и на несколько секунд замер, позволив себе сфокусировать взгляд на возникшем точно из ниоткуда юноше. Каштановые кудри того подрагивали на ветру, а тёмные (Фёдор был готов поклясться, что они были чисто-чёрными) глаза вроде как и с тем же интересом разглядывали Достоевского, но смотрел парень словно сквозь него. В длинных тонких пальцах он неторопливо крутил помятую пачку сигарет с едва-заметной алой надписью “Астра”.

   — Будешь? — Незнакомец вытащил и протянул одну, шагнув ближе и оперевшись о холодные металлические перила. На вид ему было не больше девятнадцати. В таком возрасте некоторые успевали несколько раз бросить и вновь начать курить. Однако это никого не волнует.

  И, вообще-то, Фёдор не курил. От слова "совсем". Но сейчас это было как будто необходимо.

   — Буду. — Он осторожно кивнул в знак благодарности, принимая сигарету, и на мгновение задержал взгляд на узких запястьях парня, охваченных потрёпанными временем бинтами.

  Зажав между губ белую скрутку, юноша вынул из кармана джинс спички и быстро чиркнул одной. В темноте возник скромный огонёк. Затем движением кисти незнакомец подозвал Фёдора и, наклонившись, осторожно поджёг его сигарету, скрывая маленький язычок пламени от порывов летнего ветра своей ладонью, а заодно подпаливая и свою. Чтобы не смотреть на таком расстоянии на парня, Достоевский прикрыл глаза и полной грудью вдохнул сигаретный дым, что так резко делать было явно нельзя тому, кто не курил. Так что он тут же зашёлся в приступе сухого кашля, закрываясь рукой, и этого вполне хватило, чтобы рассмешить стоящего напротив парня, пустившего клубы дыма в разные стороны. На языке Фёдора быстро появился вкус терпкой смолы, отчего полость слегка защипало. Очевидно, табак был не из самых лёгких.

  Ещё глотая стыд и кашель, Достоевский спешно отстранился и опёрся о перила, желая выглядеть невозмутимо. Чтоб больше не смущать бедолагу, юноша последовал его примеру, тоже встав боком, и умолк. Когда спазм прошёл, Фёдор наконец облегчённо вздохнул и поднял голову, пытаясь увидеть хоть одну звезду за серыми облаками. Обычно синий небосвод был виден лишь в знойные деньки, когда днём все проклинают палящее солнце, а вечером быстро наплывают тучи, но и уставшим рабочим уже не до разглядывания созвездий. Вот только сейчас над домами не было ни облачка, и взору парней наконец решили открыться многочисленные точки звёзд. Кажется, последний раз Достоевский видел их такими яркими и большими где-то в далёком и мутном детстве.

  Почувствовав прилетевший в лицо сигаретный дым, Фёдор осторожно глянул искоса на незнакомца, который с какой-то меланхолией смотрел на небо, и вдруг замер, сумев рассмотреть этот профиль получше. Каштановая чёлка юноши колыхалась на ветру, приоткрывая вид на мягко очерченные скулы, вздёрнутый кончик носа, аккуратные губы и… эти глаза. Хоть и было довольно темно, но в свете фонарного столба, изредка мигающего где-то впереди, радужка парня перестала казаться Достоевскому такой чёрной и всепоглощающей — сейчас цвет чужих карих глаз Фёдор с уверенностью бы сравнил с тёплым кофе. Или насыщенным чёрным чаем, молочным шоколадом… Или чем-то столь аппетитным и мягким, что…

   — Осаму.

   — Что?

   — Меня зовут Осаму Дазай.

  Фёдор резко вынырнул из гипноза, когда объект, который он так старался незаметно рассмотреть, самостоятельно повернулся к нему с игривой усмешкой на губах. Чёрт, заметил.

   — Я… Фёдор. Достоевский, — прочистив горло, ответил он спустя секунду и, не зная, что ещё сделать, снова затянулся. И снова сдавленно закашлял.

   — Ну кто ж так курит, Достоевский? — рассмеялся Осаму, и его смех, бархатный и тихий, рассыпался по балкону, заполняя то пространство, которое не успели вытиснуть коробки с неизвестным наполнимым, какие-то дощечки, велик и прочий хлам, какой обычно и оставляют на балконах, когда девать его больше некуда.
Пристыженный уже во второй раз, Фёдор отвернулся.

   — Сам-то явно не курильщик, — с едва-скрываемой угрюмостью в голосе заметил он. Дазай удивлённо хмыкнул, а Достоевский тихо объяснил: — Иначе б обзавёлся хотя бы зажигалкой или фирмой сигарет получше ‘Астмы’.

  Хоть Фёдор и не видел лицо Осаму в этот момент, но по голосу понял, что тот улыбается.

   — Ты прав, — подтвердил Дазай, — я курю не часто. Вообще, лишь изредка таскаю по сигаретке у Чуи, так что эта пачка — тоже его. Ты должен был увидеть его в той комнате — такой рыжий коротышка. — Достоевский всё-таки решил повернуться обратно, и Дазай показал ладонью примерный рост Чуи в районе своего бедра. Фёдор тихо хмыкнул. Осаму тоже улыбнулся и пожал плечами: — Наверняка он скоро будет в стельку, так что и ключи от коммуналки у меня должно получиться стащить без проблем. А то засел тут и домой всё не пускает…

  Здесь Фёдор всё-же не сдержался и негромко рассмеялся. Дазай замолчал и склонил голову набок, озадаченно улыбаясь.

   — Извини, — вскоре выдавил Достоевский, ещё скрывая улыбку за кулаком. — Не поверишь, но у меня ситуация — точь-в-точь твоя. Сосед вынудил прийти сюда и поставил условие: пока не напьюсь или накурюсь, в квартиру не пустит.

  Губы Дазая постепенно растянулись в хитрой улыбке. На мгновение Фёдору показалось, что в свете фонаря на него смотрит и улыбается не парень, а сам Чеширский Кот. Ну да, точная копия.

   — Раз такое дело, то почему бы нам просто не прогуляться? Если так посмотреть, пункт с курением ты выполнил.

   — Николай не выпустит отсюда, — покачал головой Достоевский. Дазай задумчиво затянулся и медленно выдохнул.

  Заметив, что значительная часть сигареты Фёдора уже затлела и вот-вот упадёт, Осаму осторожно пододвинул к нему грязноватую стеклянную пепельницу, стоявшую на перилах неподалёку. Тот стукнул скруткой по краю, и кусочек пепла податливо отвалился и тут же смешался с другими бычками на дне стакана.

   — И всё-таки… — протянул Достоевский, рассматривая толстый стержень своей сигареты, зажатой между бледных пальцев, — почему именно “Астра”? Они довольно крепкие. — В этом Достоевский убедился на собственном опыте буквально несколько минут назад. — Мог бы купить одну пачку чего-то полегче и растягивать её, раз куришь не так часто.

   — А мне, может, таскать у коротышки интереснее, — хмыкнул Дазай, а затем пожал плечами: — Да и нравятся они мне, но не за вкус, а за запах. Тлеют долго, по шесть минут, и пахнут таким, знаешь… ядрёным никотином и смолой. А когда надо, так в голову ударят, что мгновенно в чувства приводят.

  На это Фёдор лишь задумчиво кивнул, разделяя принципы Осаму. Запах табачного дыма ему тоже симпатизировал, а вот курить, как оказалось, было явно не его.

  Сигарету, дотлевшую до места, где должен быть фильтр (и где он услужливо отсутствовал), Дазай затушил о дно пепельницы, отряхнул руки и перегнулся через перила, с интересом разглядывая клумбы и поросший мхом козырёк подъезда, расположившийся практически под их балконом. Спустя секунду он вновь повернулся к Фёдору, и в прищуренных карих глазах его Достоевский прочитал явный намёк на какую-то сомнительную, но вместе с тем интригующую идею.

   — Между прочим, здесь не так уж и высоко, со второго этажа то, а шапка подъезда почти под нами. Поэтому… как ты отнесёшься к предложению чуть-чуть пошалить?

  Фёдор выгнул бровь и непроизвольно улыбнулся, не ожидая от Дазая такого странного, пускай и совсем незамысловатого плана. С другой стороны, если Достоевский сейчас вернётся в комнату, то, как он уже и сказал, улизнуть из квартиры незамеченным не выйдет — Гоголь как обычно вцепится в него своей мёртвой и не терпящей возражений хваткой и начнёт уговаривать присоединиться к бессмысленной игре. Нет. Вариантов получше, как бы слинять отсюда и остаться трезвым, Фёдор больше не видел. Или это его мозг, перенасытившись долгожданным кислородом после той духоты в толпе, уже просто требовал спонтанных и глупых решений? О которых, наверное, можно было бы и пожалеть позднее, но явно не из-за этой детской шалости, верно? А если и так, то Фёдор не был особо против.

  Заметив, как в фиалковых глазах Достоевского сомнение сменяется решимостью с лёгким азартом, Дазай с ловкостью, присущей только грациозным кошкам, проворно запрыгнул на перила балкона и, опустившись на корточки, обернулся.

   — Ну так что, — он с ухмылкой протянул Фёдору раскрытую ладонь, — идём?

  Достоевский кинул последний взгляд на пепельницу с двумя дотлевающими сигаретами, а после — на окна квартиры, откуда доносились музыка из магнитофонов и звонкий смех, среди которого угадывался и гоголевский, и тоже улыбнулся.

   — Идём.