У папы есть секрет.

7 ноября 1980 года.

— Мама, когда я умру, ты заплачешь?

Мне было тогда пять лет. Помню как вчера: сырость, небо темно-синие, мама меня тащит за руку куда-то по бескрайнему полю, а мне жутко хочется спать, аж глаза слипаются.

Мысли путались в голове, возникало ощущение повторения цикла: снова это поле, снова мама ведёт меня куда-то, снова это ее клетчатое платье и снова это противная слякоть, в которой через каждый метр застревала моя обувь.

В ту ночь хотелось как обычно: сесть маме на коленки, обмотаться теплым пледом и в свете волшебной палочки слушать её строгий голос, рассказывающий сказки Барда Бидля.

Нихачу никуда идти. Я хочу домой.

.. На вопрос мой мама не ответила. Маленький я, не получив ожидаемой бурной реакции, надулся, подумал, что может меня просто плохо слышно.

— Мама!

Уже гораздо громче и настойчивее позвал я. Ноль отклика.

Поняв, что ей сейчас нету до меня ровно никакого дела, я почувствовал укол обиды, как шарик в горле надулся.

От нечего делать маленький я поднял глаза в небо, двигаясь за мамой уже по чистой инерции. Яркие звёздочки проглядывались сквозь многочисленные темные тучи. Я попытался их сосчитать.

1.. 2.. 3.. На ходу это делать трудно.

Одна из них мигала, я это точно заметил, и так подумал, что мама моя тоже, в своем роде, звёздочка! Ведь она - аврор, она разгоняет мрак, освещает своей смелостью дорогу всем беспомощным волшебникам. Может, ей нельзя плакать?

Тогда я задал другой вопрос.

— Мама, а когда я умру?

Она остановилась. Резко, с разворотом - это прошло так нежданно, что я ойкнул, попытался отойти назад, а в итоге подскользнулся и упал в лужу.

— Дионис. — прошептала мама. По коже моей прошёлся холодок - что не так? Поднимаю на маму глаза, и вижу серьезный взгляд на себе. Черные брови хмурятся, болотного цвета глаза смотрят прямо в упор, прямо в детское сердечко мое. Мне стало так неудобно в своей коже, так стыдно от того, что я вообще умел говорить. Зачем я задал эти глупые вопросы? Уже и забыл. Но все же мамино лицо - родное, как и её плащ, как и высокие армейские сапоги, потёртые жизнью, как длинные её волосы, что треплет осенний ветер.

Мне не страшно рядом с ней.

Мама, качая головой, берет меня за подмышки, поднимает обратно на ноги снова хватает за руку и ведет дальше.

Мне шагать неудобно, неприятно, чувствую мокроту (вперемешку с мерзлотой от ветра) внизу и смотрю на свои штаны. Они были сквозь пропитаны водой, можно уже как губку выжимать.

У меня задрожала губа, но не от того холода, что я испытывал - отнюдь, меня сжирал страх перед отцом.

Что он скажет? Он снова будет драться с мамой?

Да, это происходило почти регулярно, пятилетний я уже привык к этому: крикам, грохоту боевых заклинаний, разнесеной в пух и прах гостиной. Но всегда, всегда внутри меня сжималось все, в ожидании конфронтации родителей. Не умею сдерживать слез, когда вижу это все, когда каждый раз футбольным мячом летаю от штаба Аврората к собранию Пожирателей смерти. А вдруг мама.. не сможет защититься?

Папа убьет её. Он сильнее, я знаю.

Глаза защипало, живот скрутило внутри как спираль.

"Я, Я во всём виноват! Нет, пусть лучше уж меня папа побьет, а не маму, это не справедливо!"

Мне искренне жаль мою пятилетнюю версию. Это мальчишка не виноват, но некому это сказать ему.

Похоже, увидев мою панику, мама вновь остановилась. Она присела передо мной на одно колено и спокойно прошептала.

Так спокойно, что и я сам стал приходить в чувства.

— Дионис, ты не умрёшь, пока я..— но её голос обрывает чей-то насмешливый, грубый.. мужской.

— Кассиопея, далеко бежать собралась? — это отец, я его узнаю. Сердце мое перестает биться - снова сваливаюсь вниз, в траву, лишь бы он меня не заметил. Меня натурально трясет от одной лишь мысли - папа меня найдет, он сделает что-то плохое со мной, с мамой. Это будет больно. Очень, очень неприятно.

Мама пытается снова и снова меня поднять, но тут уже я не даюсь. Даже чуточку кусаюсь, от чего её глаза быстро округляются.

— Мама, я не хочу к нему, мама! — пищу я, глотая слезы. — Мама не надо!

Но мама быстро даёт мне понять, что не поможет - она наставляет на меня волшебную палочку, счищает с моей одежды грязь и простым "Левиоса" ставит мое маленькое тельце снова.

Я видел отца - невероятно высокий (таким мне он казался в детстве), с черно-седой шевелюрой, он приближался к нам с мамой, быстро сокращая расстояние. Это было невероятно страшно для меня - пятилетнего мальчишки с добрым сердцем и таким же нравом.

Я кричал, слезы замыливали мне глаза, я тянул маму за руку, умоляя бежать. Куда? Куда-нибудь! Но она поднялась, спрятала меня за спину - и всё. Застыла на месте, словно кошка, готовая схватить добычу, хотя сама только что уводила меня далеко-далеко.

В своей истерике я почти не заметил, как папа нагнал нас, как схватил мать за грудки и врезал по лицу. Да и не заметил бы, если бы не внезапная трансгрессия.

***

Тошнота, головокружение, было ощущение , что меня с силой вдавили и выдавили из очень тесной трубы. Ещё и противный бледный свет резал мне глаза, уже изрядно привыкшие к полу-тьме.

Я лежал на мраморному полу, в кухне нашего менора, потихоньку очухиваясь. Если честно, вставать вообще не хотелось - усталость осела на меня мертвым грузом. Так бы и уснул я там, если бы не крики рядом - это чуточку отвлекало - всё как в вакууме, как в тумане, но я точно слышу:

— Только попробуй его тронуть! Я тебе трахею зубами вырву!

— Я знал, что ты высокомерна, Кассиопея, но не ожидал, что когтевранка может быть такой глупой. Всё никак ты не возьмёшь в толк, что я пытаюсь воспитать из этого щенка настоящего чистокровного волшебника! — папа с каждым словом повышал тон. — А ты, вместо того, чтобы вести себя как нормальная жена, протишь нашего сына своими сказками про Грозного Глаза. — и снова понизил. — Да, как он там кстати, твой начальник, все ещё проблемы со сном? Покойники не мучают?

— Это. не твое де..

— Да неужели? Как мило.

И тут - удар.

Подо мной земля стряслась. Никаких криков, ни слова, ничего. Только дыхание. Быстрое, отрывистое.

И опасный шепот отца.

— Предательница крови. Я тебя, малолетнюю тварь, как щенка с улицы взял. Обедневший род, брат-оборотень - да кому ты нужна кроме меня? Ты должна быть благодарна за кров, за сына, за то, что вывел тебя в элиту магического сообщества. — до меня донёсся плевок. Мне показалось, что он попал мне в саму душу.

Отец продолжал рассуждать, вызывая во мне противоречивые чувства: бурлящую во мне ярость и одновременно тягучий стыд за неё.

— Знаешь, вы, мракоборцы, все так самоуверены, но заглянуть в суть - пустышки. Защищаете всяких грязнокровок, предателей, недостойных жить, совсем не понимая, что мы приносим магическому сообществу новый, священный порядок. И от него не убежать, Кассиопея, ноги не донесут тебя.

Хруст.

Я открыл один глазок и застыл, не в силах даже подать голос. Я видел, как мама лежим на полу, её связанные магией руки, как она тяжело дышит, глотая ртом воздух. И я видел его. Это мерзкое создание, которое я ещё 10 лет вынужден буду называть отцом, нависло над ней, вжимая своим телом женское в пол. Его волшебная палочка скользила по одежде мамы, от чего ткань на ней трескалась и рвалась, оставляя практически голой.

Я не мог двинуться, не мог даже отвернуться. Горячие слезы текли по моим щекам, слова застряли в горле. Я хотел кинуться и разорвать папу в клочья, сделать ему в сотню раз больнее, чем он делает маме сейчас, заставить его молить о смерти, но кто я был тогда по сравнению со взрослым магом, тем более Пожирателем смерти? Так, песчинка.

Я мог только мог смотреть на все происходящи, как посетитель цирка. Только мне не было весело - первый раз на памяти моей папа снимал штаны, оголяя половой орган, засовывал его в маму, и делал какие-то движения взад-перед, которые мне тогда ещё не были знакомы. Я ничего не понимал, мне оставить лишь догадываться, что это.

Я видел все. Каждое заклинания, оставляющие на матери глубокие рваные раны, её трясущиеся тело, бледнеющие с каждой секундой, как её тошнит кровью и из глаз буквально летят искры. Я слышал растягивание ширинки, каждый вздох, каждое "Круцио" и каждое "Дрянь", но я не слышал, чтобы мама хоть раз застонала. Она держалась, и моментами умудрялась плевать ядом в мужа. Я злился на неё за это, за непокорность, ведь не мог взять в толк - зачем? Ей ведь и так больно, а оскорбления злят папу ещё сильнее.

Казалось, это всё никогда не кончится. Но тут..

Отец остановился. Встал, глядя на нас свысока, дышал, как старый пес. Заметив этот взгляд, во мне все содрогнулось - я сразу зажмурился, молясь, чтобы он не обратил на меня внимание. Я утонул в своей беспомощности.

Шаги. Ко мне.

Мимо меня. Хлопнула дверь.

Я не смел даже дышать, хотя ясно понимал - сегодня пронесло. Я боялся открыть глаза, увидеть, что с мамой: мое детское воображение рисовало страшные картины.

Внезапно на мой лоб легла теплая, мокрая рука. Исчезла. Уже две руки обхватили мой торс и посадили меня на что-то мягкое, что-то, что тряслось мелкой дрожью. Смирившись уже со всеми возможными сценариями, я осторожно открыл глаза - и увидел лицо мамы: разорванная губа, над виском гематома, а глаза такие мутные, они как бы смотрят на меня, но такое ощущение, словно насквозь. На меня накатила новая волна ужаса.

— Мамочка! — я обхватил её израненное тело руками, прижался лицом к груди и заплакал от беспомощности. — Мамочка, мама, прости меня! — меня изнутри разрывало, крик желал вырваться из самого нутра, но нельзя. Услышит.

Мазолистая женская рука потрепала меня по черным, как смола, волосам. В этом прикосновении не было злости или боли, я это чувствовал. Она меня жалела. Успокаивала так, как на это вообще способен аврор. Но в том момент мне не казалось, что я заслуживаю этой жалости. Мне вообще не казалось, что я чего-то заслуживаю.

— Дионис, слушай меня. — прошептала мама. Сталь её голоса расплавилась. — Помнишь профессора Дамблдора?

— Да. — хныкнул я и посмотрел маме в глаза, стараясь игнорировать то, что на ней живого места нету.

— Запомни. Если меня когда-нибудь не станет.. — на секунду воцарилась страшная пауза. — Ты знаешь как добраться до Хогвартса.

— Нет, мама! Я тебя защищу, я обещаю, мама! Мама, не уходи! — снова не сдержавшись, я вжался лицом в грудь мамы, словно это могло бы её остановить. Я просто не мог допустить мысли, что единственный дорогой мне человек может умереть. — Я заблужусь! И.. и вдруг меня украдут.

Мама промолчала. Я снова услышал, как она тяжело вздыхает.

— Ничего не бойся, я буду тебя оберегать даже на том свете.

И тут свет гаснет.

___________________________

2 мая 2008 года.

На розовой двери комнаты выведены большие корявые буквы "НИЛ ТРЭВЕРС. БЕЗ СТУКА НЕ ВХОДИТЬ".

— Неонилла, открой. — тишина. Я знаю, что она лазила в мой омут памяти. Да, я, старый дурак, оставил его без присмотра зная, что моя младшая дочь очень любит влезать не в свои дела, но и её никто не просил заходить ко мне в кабинет. Впрочем, я не имею права винить девятилетку в любопытстве.

Снова стучусь в её дверь, стараясь быть как можно более невозмутимым, хотя во мне уже напоминает эта всепоглощающая отцовская тревога.

— Нил, я не злюсь на тебя. — вздыхаю, тру переносицу волшебной палочкой. — То, что ты видела - по истине ужасно, понимаю. Открой, я хочу с тобой поговорить. — спокойно объясняю я. И вот, с раза десятого, Неонилла все таки открывает мне свои неприбранные хоромы. По её красному, от слез, лицу, спутавшимся черным волосам, розовым очкам набекрень и дрожащей нижней губе я подтвердил свои самые страшные догадки - она посмотрела все от начала до конца.

— Папа. — дрожит Нил, пытаясь выдавливать из себя слова. Неестественное для неё состояние - она, в расстроенных чувствах огрызается намного больше, чем обычно. Не дожидаясь у моря погоды, я встаю перед ней на одно колено, дабы поровняться, и спрашиваю.

— Как ты?

Тут же у Неониллы словно крышу срывает - она бросается мне на шею и уже даже не сдерживается. С моей души как камень спал.

— Папа, я больше никогда не войду к тебе в кабинет! Не войду, не войду, не войду! — булькает она сквозь сопли и слезы. — Я.. не буду так больше.

И замолкает. Ох, не впервой мне такие обещания, но это не так важно - в омут она уже точно не полезет.

Я глажу её по голове, стараясь успокоить (на что она лишь громче воет мне в, уже изрядно мокрое, плечо), улыбаюсь.

— Ты что-нибудь поняла из этой ситуации? — продолжаю я, так же спокойно, даже нежно, чтобы она снова не закрылась в себе. Мне правда интересно, может ли она вынести для себя от сюда что-нибудь полезное.

Всхлипы прекращаются и я слышу её порывистое дыхание.

— Я .. я не буду никого обижать. Никогда. Это ужасно!

Мне больше ничего не остаётся как кивнуть ей в ответ.

Очень на это надеюсь.