У осени нет замков

Осень не влюбляет, но преследует мокрыми пятнами на штанах около кроссовок. Она тушит сигареты каплями дождя, будто прикасается кончиками своих холодных пальцев. Оседает жёлтыми листьями на дороге, которые прилепляются к подошве.

В Санкт-Петербурге она выглядит ещё более уставшей. Будто на весь мир рухнуло ведро с серой краской. Она не серебристая, она, блять, серая. Не отражает ничего – матовая плёнка.

И холод этот... Даже зимой он ощущается приятнее. А тут – мерзость. Нет, Су-Бон любит осень, но он уже устал от неё. А так долго желал, кажется.

После смены, где нужно таскать ящики и зарабатывать сколиоз, грыжу и растяжение связок, он приходит в свой «любимый» двор. Тут всегда грязно, всегда воняет дешёвыми сигаретами, валяются бутылки от спиртных напитков и, наверное, закладки тоже.

Су-Бон шуршит в кармане, но не находит ключей. Кроме фантиков от леденцов и шоколадных конфет, ничего нет.

— Бля, опять? — Фыркает себе под нос, и это фырканье раздаётся эхом по стенам дома. Двор холоден, отвечает тем же.

— О, фиолетовый? — Громкий голос со спины звучит слишком уверенно.

Обернувшись, пропустив руку из кармана, Су-Бон хмурится и смотрит на пиво в анемиетской ладони.

— Нам-Гю... Какая приятная встреча. — Чуть-чуть лжёт, ему не стыдно. — Теперь тут чеканишь?

— Нахуй, я пустой.

— Мне так не кажется. — Су-Бон поправляет капюшон и машет рукой. — От тебя пахнет хуже, чем оттуда, где я словил первый трип.

Нам-Гю смеётся. Без пафоса, без негатива и мата. Просто так, как старый друг, хотя таковым не являлся и не будет.

— Возле меня курили. — Нам-Гю отводит взгляд к грязной обуви собеседника, а потом смотрит на свою – та тоже не в лучшем состоянии, ведь один кроссовок без язычка.

— Это самая худшая отмазка, которую я слышал. Серьёзно. — Су-Бон хлопает по карманам и разводит руками. — А ты чего на улице-то?

— Меня выселили. Опять. — Фыркает, делая глоток пива.

— Это ведь не намёк на то, чтобы ты у меня снова ночевал?

— М-м... Нет?

— Пиздеж.

— Окей, да.

Фиолетоволосый удовлетворительно кивает в ответ. Это всё так обычно, так по-настоящему, что даже без лишних мыслей Су-Бон чувствует себя спокойно.

— Так впустишь?

— Если бы сам смог зайти – впустил бы.

— Блять, какой же ты... — Вздыхает Нам-Гю, врезаясь ногтями в кожу головы, оттягивая волосы.

— Втяни ебало, ладно? Такого, как ты, никто бы никогда не взял «в гости».

— Ты ключи забыл что ли?

— Потерял. Или забыл. Я не знаю!

— И что делать?

Нам-Гю смотрит слишком серьёзно. Это не похоже на того торчка, из уст которого вылетают самые пошлые, омерзительные, чёрные и грязные шутки. Су-Бон шагнул в сторону, достал пачку сигарет и вытащил одну. Зажигалка дала огонь, а после снова вернулась в пачку. Коробка была оставлена в кармане штанов.

— Я не хочу метаться по городу. Тут и без нас фриков полно. — Выдыхает дым в сторону Нам-Гю. Черноволосый вдыхает облако никотина.

— Нахуй. У меня ноги замёрзли.

— Потому что обувь нужно, блять, менять, а не ходить в одном и том же целый год. Знаешь, что зимой и летом одним цветом? — Указывает сигаретой на Нам-Гю. — Твои кроссовки, долбаёб. Ты четыре раза заболел зимой, а потом просил у меня ибупрофен.

Тот лишь усмехнулся, обнимая собственный торс.

— Какой ты милый и заботливый.

Танос морщится на эти слова.

— Мы можем в церкви посидеть погреться. Ты умеешь молиться? — Черноволосый подходит к нему и забирает сигарету из чужих пальцев, делая затяжку.

— Молиться? Шутишь?

— А что? Ну у тебя же крест есть.

— Какая в пизду разница? Я не верю в Бога.

— Эх, а ведь он стоит перед тобой.

Нам-Гю делает шаг назад, оставляя сигарету между зубами. Улыбается, вытягивая руки сначала вперед, а потом по бокам. Он выглядит, как олицетворение алкоголя, садомазохизма и химической науки. Как ошибка человечества, случайно выжившая после сотрясений мозга.

И, если честно, то Таносу это нравится. Он никогда не видел таких, как Нам-Гю. В детском мире ему не приходилось встречать таких людей, и родители его не научили, как бороться с алкоголизмом и наркозависимостью.

Не объяснили и то, что если сломать руку, от этого ты не перестанешь здороваться с людьми.

Ему нравится это. Это отчаяние, делённое поровну.

Нам-Гю кидает недокуренную сигарету в бутылку, где пива почти не осталось. Кидает её возле урны, но не попадает.

Су-Бон ничего не говорит на его слова и это действие. Это необязательно, но черноволосый не особо жалеет о сказанном. Ему понравилось. Всем понравилось.

— Можно попробовать набрать какой-нибудь номер квартиры, чтобы нас впустили хотя бы погреться в подъезде. — Танос указывает на ближайший подъезд. Это не их подъезд, но они знают каждого, кто живёт там.

— Вау. Круто. Давай. — Без энтузиазма. Нам-Гю устал фантазировать и улыбаться. Уже мышцы сводит.

В подъезде тепло. Не настолько, как хотелось бы, но ладно.

— Я вчера у моста стоял и думал, что было бы, если бы я прыгнул. — Нам-Гю не смотрит на собеседника, который сидит на ступеньке выше.

— Тебя бы никто не остановил. И не вспомнил бы.

— Да. Поэтому я не прыгнул.

— Ты забавный.

— Это комплимент?

— Скорее факт, который ничего не изменит.

Су-Бон спускается. Нечаянно задевает коленкой ногу Нам-Гю, садится ровно и гладит перилла большим пальцем. Опять не смотрит. А зачем? Он ведь знает, как тот выглядит.

— А ты бы хотел прыгнуть?

— Спрашиваешь ещё.

— Кажется, в этом городе люди должны умереть именно этим способом.

На последнем слове дверь квартиры сзади открывается. Оба оборачиваются, уже готовые убежать из подъезда, если это какой-нибудь мужик, который захочет зарезать за громкую болтовню. Но это оказывается девушка. Ей лет двадцать, не больше. Волосы стекают по плечам мятой футболки, на ногах – носки с тапочками. Джинсовые шорты не прикрывают засосы на бёдрах.

— Привет. — Она еле улыбнулась. В её руках светятся три баночки пива с каким-то вкусом.

— Ага. — Отвечает Нам-Гю, отворачиваясь.

Незнакомка садится выше них, протягивая алкоголь. Парни берут это. Танос разглядывает, а черноволосый открывает сразу.

— Ты кто? Я тебя не видел тут. — Су-Бон снова смотрит и на засосы, и на её обкусанные губы. Возбуждения от откровенных шорт нет. Оно и не должно появиться в принципе.

— Да, я переехала вчера утром.

— Как тебя зовут?

— Неважно.

— Всё равно потом узнаем. — Су-Бон хмыкает и щёлкает, открывая пиво.

— Это будет потом.

Все трое молчат. Слышно только глотание, жадное и вкусное.

Это было не неловко. Спокойное молчание стучало ветвями по окну напротив.

— Мы тебе мешали?

— Нет.

— Зачем тогда пришла? — Нам-Гю не хотел показаться грубым, и он не показался. Этот вопрос должен был устоять на этих весах воздуха.

— Решила познакомиться. Судя по разговорам, вы интересные.

— Спасибо.

— Кем-то работаешь?

— Пока нет. И не хочу. Слишком лень делать что-то в такую сырость.

— Согласен. — Су-Бон кладёт голову щекой на руку, которая локтём была поставлена на колено. Очередное движение скучности.

Они снова молчат. Все думали о своём, если вообще думали. Незнакомца наматывала на палец волосы, Нам-Гю шевелил пальцами шнурки кроссовок, а фиолетоволосый вытирал пальцем, смазанным в слюне, кончик обуви.

Черноволосый ставит банку на ступень ниже и вздыхает слишком громко.

— Вам лучше уйти отсюда. Я знаю, что вы живёте в соседнем подъезде.

— Откуда?

— Бабушка какая-то рассказала. Очень яростно говорила о ваших планах на жизнь, которые перевернула зависимость.

Нам-Гю смеётся. Су-Бон не реагирует.

— А зачем уходить? — Один из них вступает в диалог заново. И это не фиолетоволосый.

— В чате подъезда уже сообщили о вас. И один написал, что вырвет вам гланды, если вы не прекратите трепать языком.

— Нахуй. Мило.

Они прощаются, стукнув банками. Девушка не оглядывается, когда подходит к двери своей квартиры. Парни делают то же самое, выходя из подъезда.

— Ай, у меня телефон сел. — Су-Бон почти шипит и рявкает, с явным раздражением убирая телефон обратно.

— Мой у меня в рюкзаке остался.

— А рюкзак где?

— В квартире.

Танос хмурится.

— Та девка прикольная. Хотел бы её? — Нам-Гю шаловливо тыкает в него локтём.

— Не, не особо.

— Нахуй.

Нам-Гю поворачивается к Таносу.

— Тебе холодно?

— Ага.

Нам-Гю приближается к нему. Обнимает, пытаясь высосать всё тепло, которое существует в чужом организме, и обратно отдать своё. Обмен, не более.

Су-Бон сначала сидит смирно. Но потом понимает, что выхода уже нет, и оберегает его руками тоже. Просто для тепла. Не хочется болеть, кашлять всеми органами и терять смысл жизни в кровати, глотая таблетки.

— Ты всегда такой? — Сипло спрашивает фиолетоволосый, невольно двигая ладонью по чужому плечу.

— Какой?

— Ебанат.

— Я просто хотел согреться. — Нам-Гю уже хочет отстраниться, но его силой прижимают заново.

— Да сиди уже, блять. Куда ты денешься, обиженка. — Это звучало слишком по-заботливому. К такому не привыкли оба.

— Какой ты милый и заботливый.

— Ты уже это говорил.

— Я знал, что ты запомнишь.

Длинноволосый улыбается широко, но не до такой степени, чтобы щеки розовели.

— Ты очень странный. — Танос тыкает в плечо парня.

— Ты тоже.

— Назови хоть одну причину.

— У тебя волосы фиолетовые.

И, наконец, Су-Бон смеётся. Тихо и аккуратно.

— Но мне они нравятся. Это красиво. — Продолжает Нам-Гю.

— Спасибо. Мне тоже нравятся твои.

— Волосы?

— Губы.

Черноволосый смотрит на него скептически. Су-Бон пожимает плечами.

— Что ты так смотришь?

— Это звучало по-гейски.

— О, извините, мы же в России.

Они хихикают, потому что так и есть. Выглядят как пара, которые накурились и выпили чужое пиво. Выглядят как те, которые потеряли дом. Выглядят как новая звезда, у которой еще нет названия, но она уже светится.

— А поцелуй согревает? — Нам-Гю будто берёт на слабо.

— Хуй знает. Хочешь проверить?

— Такие, как ты, умеют целоваться?

Ой, ужас, как он мог такое сказать?

Су-Бон резко тянет того за волосы от себя, но сам заводится к нему ближе. Врезается своими губами в чужие. Такие же холодные и почти синие. Это ледяное пламя, Танос уверен.

Хорошо, когда тебе отвечают в поцелуе. Если бы Нам-Гю не кусался, было бы ещё лучше. Но когда холодно, они готовы на всё. Это тепло в щеках плетётся узлом. А когда они отстраняются друг от друга, то замечают, что из губы выглядит живыми, как они сами.

— Прикольно. Тепло, да? — Длинноволосый утыкается лбом в шею сбоку.

— Очень.

— Давай ещё?

Они целуются вновь. Вновь. Вновь. Ещё раз. Снова. Опять. Снова. Ещё немножко. Ещё чуть-чуть... В общем, это длилось долго, пока Нам-Гю резко не отцепился.

— Ты чё?

— Руки замёрзли.

— Так в карманы засунь, дебил.

— Я хочу в твоих карманах погреться.

— Ты романтик?

— Нахуй. Я просто греюсь.

— Ты просто еблан.

Руки засовывает в карман, где одна ладонь Су-Бона уже почти не шевелится. Они растирают их ладони между собой, будто связанные чем-то. Не цепью и не подарочной ленточкой, а чем-то более неудобным. Кандалами?

Они так и сидели. Иногда целовались, слюняво и причмокивая. Двигали ладонями. Бегали по улицам недалеко от дома, пытаясь согреться так. Любые способы приносили им только смесь. Они сблизились не на сантиметры, а на квадратные километры.

И это всё для того, чтобы Су-Бон под утро, сидя на скамейке в ближайшем парке с Нам-Гю, нашёл ключи в порванном кармане кошелька, ведь хотел наскребать денег на чай.

— Ты конченный!

— Я конченный?!

— Ты конченный!

— Сам ты конченный! Я вообще не помню, чтобы туда их клал!

— Да я чуть члена не лишился на этом морозе, сучьё животное! — Восклицает Нам-Гю.

— Думаешь у меня с хуём всё нормально?

— Пошли быстрее, или я сейчас реально тебя обоссу.

— Нахуй пошёл!

— Нахуй?

— Да, на твой любимый нахуй.