Тёмная лента
КРИПОТАТяжёлый взгляд Горыныча оборвал поток его гневных восклицаний на полуслове. С нехорошим предчувствием Родион проследил за взглядом лже-компьютерщика.
Он смотрел на свой девайс, валяющийся возле ножки кресла. Экран предательски светился фотографией с обнажённым детским тельцем.
— А ты это, что ли, — протянул Горыныч с леденящим спокойствием, — в моём телефоне шарился? А?
Вместо ответа изо рта Родиона вырвались какие-то смешные звуки.
Тем временем в другом номере Аля, не подозревающая о плачевном положении Родиона, лелеяла самые сладкие надежды на его счёт. У неё не было мужчины с тех пор, как она устроилась работать модератором. Мышиная опасливость подсказывала, что в её положении заводить отношения опасно — ведь под флёром романтических чувств можно было расслабится и ненароком выдать свою причастность к сообществу педофилов.
Но Родион влачил на себе тяжесть того же греха, что и она! Наверняка он тайно мечтал о ласковом утешении, которое Аля могла ему дать! Стоило Алиному мозгу выстроить эту теорию, как её неприкаянное сердце поспешило воспылать чувствами к подходящему объекту. Пока этот самый объект выл от боли, пытаясь вырвать трескающуюся кисть руки из-под ботинка Горыныча, Аля уже успела накраситься и снять дорожные джинсы, под которыми красовались кружевные трусы.
«Придёт или не придёт?» — гадала девушка, дрейфуя по номеру. Она заметила бутылочку с водой и стаканы, стоящие возле зеркала, и попыталась запить вставший поперёк горла нервный комок.
Она слишком поздно поняла, что в бутылочке была не просто вода. Когда Аля закашлялась, залив вырез майки кисловатой жидкостью, то солидный глоток уже успел соскользнуть в её желудок. Опережая панику, бессилие навалилось на девушку вязким киселём, в котором с трудом ворочались и сознание, и тело. Почти не чувствуя, как подкашиваются колени и как щека проезжается по жёсткому ворсу, Аля растянулась на полу.
«Я не сняла цепочку с двери, — успела подумать она. — Как же Родион теперь войдё…»
Недодуманную фразу поглотила темнота, в которой растворилось Алино сознание. Портье, который всё это время стоял за дверью, прекрасно расслышал и кашель, и глухой удар тела об пол. Деловито качнув носом, он направился обратно к стойке. Вопли о помощи, которые доносились из-за двери номера пять тысяч девятьсот девять, казалось, совершенно его не интересовали.
— Кто-нибудь!!. — орал Родион, заливаясь слезами от боли в треснувшей кисти. — Кто-нибудь, помогите, убива…
Горыныч оборвал его крик сдавленным хрипом, сжав мощные руки на шее парня.
— Ты мне сразу не понравился, пидорок, — пропыхтел он, прижимая трепыхающегося Родиона к полу. — Такие умники всегда суют рыло куда не следует. Чё, понял теперь, что никакие коллекторы меня не искали? И что палец мне сломал очередной мандюк, которого я пытался домой затащить? Ага, я сам напросился эти чаты модерить! И да, я невхерственно доволен своей работой — а потому скажу этому Кадавру сделать так, чтобы никакие менты никогда не вскрыли нас!
Тело Родиона билось в конвульсивной судороге, солёная слюна заливала подбородок, глаза закатились. Край ускользающего сознания успел отметить кусок олимпийки Горыныча, которая по-прежнему висела на вешалке — прямо над его лицом.
— Не решить те своих проблем в этом отеле, — продолжал лже-компьютерщик. — Ещё никто, узнав мою тайну, не остался в живых — и ты не останешься!
В этот миг Родион выдернул здоровую руку из-под колена Горыныча. Он дотянулся до свисавшей олимпийки и рванул на себя. Напольная чугунная вешалка тяжело пошатнулась перед падением. Горыныч ничего не замечал до тех пор, пока пятнадцать килограмм металла не обрушились на его лысеющую макушку, разукрасив её багровой ссадиной.
— Аы-ы-ы-ы-ы-ы-ыгх-х!
Горыныч взвыл, откинулся назад и обхватил голову руками, мотая ею от боли. Тем временем Родион прокашлялся, сделал два мощных вдоха и приступил к борьбе за жизнь. Прилив адреналина заглушил боль в руке. Родион ужом вывернулся из-под противника, попутно зарядив тому в лицо кроссовком. С рыком «сучёныш!!!» Горыныч попытался ухватить парня за штанину, но ему помешал новый приступ головной боли, заставивший вновь прижать ладони к вискам.
Уже протискиваясь в дверь, Родион успел заметить, как Горыныч пытается подняться, брызжа слюной и спотыкаясь о собственные ладони. Парень рванул по коридору с такой скоростью, какую только мог позволить себе при сбитом дыхании. Ноги подкашивались от нехватки кислорода, и ему приходилось хвататься за стены, чтобы не упасть — однако он легко преодолел остаток коридора и побежал по лестнице на следующий этаж.
Родион был слишком напуган, чтобы обратить внимание на яркий свет, который теперь заливал весь отель, преображая его до неузнаваемости: ковролин полыхал чистым алым цветом, таблички с номерами блестели, в золочёных узорах обоев проступали не то танцующие пауки, не то многоглазые морды ухмыляющихся свиней. Парень промчался через изменившийся коридор, лестничный пролёт и заметался по второму этажу.
— На помощь! Пожалуйста! Впустите! — выкрикивал Родион, беспорядочно дёргая ручки запертых номеров.
Пока он ломился в одну безмолвную дверь за другой, Горыныч наконец выбрался из номера. Яркий свет заставил его зажмуриться, а боль продолжала нещадно гудеть в голове, отдаваясь волнами накатывающей тошноты. Горыныч был разъярён, но слишком дезориентирован, чтобы догадаться, куда побежал его противник. Качающейся походкой он пошёл в прямо противоположном направлении.
— А ну выходи, говномес, — хрипел он, продолжая одной рукой держаться за голову. — Всё равно не уйдёшь. Об колено сломаю, крыса ты поиметая!
Дошатавшись до пустого ресепшена, Горыныч ещё крепче зажмурился. Торшеры теперь горели в полную силу, превращая уютный полумрак в скопление чёрно-красных-золотых пятен и текстур, сочетание которых резало глаза. Вместо деликатного джаза на фоне скрипела какофония из пронзительной скрипки и бешеных ударов по клавишам. С рычанием Горыныч сграбастал примостившийся в углу стойки телефон, чтобы запустить им в колонку, — но замер, услышав поверх гнусной пародии на музыку совсем другой звук, странный и неуместный.
Это был детский смешок.
Горыныч приоткрыл сощурённые глаза. Перед его расплывающимся взглядом предстала трёхлетняя девчонка в хлопковом платьице. Её фигурка так фантасмагорично смотрелась на фоне плитки из чёрного мрамора и алых кресел, что Горыныч даже раскрыл глаза пошире.
— Привет, малышка, — по привычке пробухтел он, продолжая сжимать во второй руке телефон. — А ты это, чего здесь делаешь-то? В ответ девчушка щербато улыбнулась, сделала шаг вперёд и задрала платьице, обнажив белые детские трусы. Несмотря на боль и замешательство, Горыныч почувствовал, как под ширинкой шевельнулось знакомое напряжение.
— Экая ты дрянь, — слюняво поцокал он языком. — А твои мама с папой знают, как ты себя ведёшь? А если я расскажу им…
К концу предложения нарастающий ужас вытеснил похабные нотки из голоса Горыныча — ведь девочка, словно рассыпающийся пазл, развалилась на десяток стрекочущих кусков белого и телесного цвета. Горыныч продолжал хрипеть что-то невнятное, пока куски девочки разбегались по полу, перебирая хитиновыми лапами.
«Девочка из пауков», — пронеслись у него в голове чужие слова, когда он заметил детский глаз, торчащий из брюшка цвета человеческой кожи.
Глаз моргал.
«Не бывает таких пауков, — почти обиженно подумал Горыныч. — У одного глаз посреди зада торчит, у другого кусок ноздри на на голове! Не бывает, не бывает!»
Первая тварь напрыгнула ему на грудь. Мощное жало легко прорвало ткань рубашки и кожу, обожгло кровь ядом. Горыныч завопил, попытался оторвать паука от себя, — но в следующую же секунду ещё один жадно набросился на его руку, пока остальные карабкались вверх по штанинам, устремляясь к разинутому рту. Визжа, Горыныч грохнулся на пол вместе с телефоном и начал кататься по полу, запутываясь в проводах…
Тем временем Родион замер, услышав крики Горыныча снизу — и обнаружил, что остановился напротив единственной приоткрытой двери, из щели которой виднелись красноватые внутренности номера. Не отдавая себе отчёта в том, что делает, он распахнул дверь.
Стильное убранство было выполнено в единой гамме — бордовый ковёр, карминовые покрывала, винные шторы, — и ничуть не напоминало дешёвый номер на первом этаже. Увидев в помещении человека, сидящего спиной ко входу, Родион выдохнул. Его не смутило ни то, что этим человеком была дама с высокой белой причёской, каких не носили уже пару веков; ни то, что она сидит перед тяжеловесным трюмо, которые он видел только в фильмах; ни то, что на краю этого трюмо стоит металлическая миска, испачканная чем-то розовым.
— Простите, за мной гонится псих, мне нужно спрятаться, вызовите полицию, он сломал мне руку, мне нужна скорая…
Тараторя, Родион не замечал, что странная дама была слишком увлечена своим отражением, чтобы отвлекаться на разговоры. Лишь когда она отвела руку с зажатыми в ней щипцам в сторону и бросила что-то в железную миску, парень осёкся.
Чем-то мерзким и зловещим отдавал упавший в миску полупрозрачный комочек. На мгновение Родион забыл и о Горыныче, и о сломанной руке. Подстёгиваемый тем странным ужасом, который порождает желание отвернуться и не отрывать взгляда одновременно, он подошёл ближе к трюмо. Достаточно близко, чтобы услышать тонкий, едва слышный свист.
А затем и увидеть то, что барахталось на дне миски.
На холодном металле шевелилась пара десятков крошечных розовых комочков. Они выгибали тоненькие, словно травинки, хребетики; сжимали кулачки размером с зёрнышко и разевали крошечные дырочки ртов, из которых вырывался скорее свист, чем плач.
— Простите… пожалуйста… — сами собой продолжали шевелиться губы Родиона, пока его глаза рассматривали то, чем оказались эти комочки. Это были тельца крошечных младенцев, не больше киндер-сюрпризовских игрушек — живых игрушек, извивающихся в своей микро-агонии. — Я… За мной… гонится…
Скрипнул вращающийся круглый табурет, на котором возвышалась дама с причёской — она наконец-то соизволила повернуться к незваному гостю лицом.
В тот же миг Родион понял, что предпочёл бы никогда не видеть этого лица.
Огромный лоб перетекал в выпученные под ним глаза, шары которых выпирали над торчащими, как у черепа, скулами. Сжатый в тонкую нитку рот примостился под крючковатым носом. Из-под нижней губы простирался длинный подбородок, практически упирающийся в колени. Но самым ужасным были не уродливые пропорции этого гигантского лица, а разбросанные по нему сочные прыщи, под плёнками которых свернулись клубочками мини-младенцы.
На месте некоторых прыщей уже зияли глубокие дыры мясного цвета.
В ушах Родиона зазвенело, обзор охватил туман. Он начал терять сознание, но гром чужого голоса выдернул его из предобморочного состояния.
— МЕРЗКИЙ МАЛЬЧИШКА! ОПЯТЬ НЕ СДЕЛАЛ УРОКИ?! — загрохотала дама, начав разгибать сгробленную спину. Её тень угрожающе росла вместе со своей обладательницей, которая оказалась ростом до потолка. — ДВАДЦАТЬ УДАРОВ ПЛЕТЬЮ!
На каждом слоге кончик её подбородка стукался об корсетообразный пояс платья, а младенцы недовольно корчились внутри прыщей. Заорав, Родион сделал неуклюжий шаг назад, споткнулся об ковёр и упал. Он неудачно приземлился на сломанную руку, но пронзительная боль вовремя отрезвила его. Он с трудом поднялся на ноги и заковылял прочь от огромной дамы, от голоса которой дребезжали оконные рамы.
— СТОЯТЬ! Я ЗАПРУ ТЕБЯ В ПОДВАЛЕ! — гремела она у Родиона за спиной, пока он выбегал в коридор, с истерической самоиронией ловя себя на дежавю — точно так же он убегал от Горыныча несколько минут назад.
Но на этот раз преследователь оказался куда страшнее.
Пригнувшись, дама без труда пролезла в дверной проём вслед за Родионом, и вскоре он услышал, как её пышное платье шуршит у него за спиной, а высокая причёска с угрожающей равномерностью чиркает об лампочки на потолке.
— ПАРШИВЕЦ! БЕЗДЕЛЬНИК!
Её шаги сотрясали весь этаж, который неожиданно стал издевательски-длинным, уходящим в бесконечный ряд номеров. Ручки звенели в подпрыгивающих дверях. Некоторые из них открывались, и обитатели второго этажа любопытствующе выглядывали наружу. Задыхающийся, полуобезумевший Родион старался не смотреть на них, но боковое зрение предательски подмечало то огромного червя с человеческими пальцами, то башню из улыбающихся лиц, то собачью пасть, едва влезающую в дверной проём.
В тот миг, когда рассудок уже был готов отказать Родиону, он увидел дверь, отличающуюся от других. Стеклянная, с железными держателями, она вела к очередному лестничному пролёту. В животном порыве сменить маршрут, чтобы сбить с толку преследователя, Родион распахнул её и побежал вверх по ступеням.
На удивление, этот нехитрый трюк сработал. Старомодная великанша остановилась перед пролётом, потрясая кулаком и выкрикивая проклятия:
— ПОПАДИСЬ МНЕ, ОТРОДЬЕ! СВИНЬЯМ НА СЪЕДЕНИЕ БРОШУ!
Но Родион не заметил, что погоня прекратилась. Подгоняемый слепым ужасом, он без устали преодолевал ступень за ступенью. Обои на стенах уже и не пытались скрыть всю жуть своих узоров.
— Ха-ха-ха! — смеялись над Родионом демонические рожи, вычерченные золотом на угольном фоне.
— Хи-хи-хи! — вторили ползающие по ним многоножки, разевая гнутые челюсти от смеха.
— Кукареку-у-у! — заливались втиснутые между ними петушиные черепа.
— Хватит, хватит, — всхлипывал Родион, закрываясь от них покалеченной ладонью.
Он бежал и бежал наверх по ступеням, которые увели его на десятый, двадцатый или даже двадцать пятый этаж — но уже гораздо выше третьего, которым должно было закончиться здание. Возможно, он бы продолжал бежать вплоть до сердечного приступа, если бы кажущиеся бесконечными пролёты не упёрлись в очередные двери, выше которых был только потолок. Со стонами втягивая в себя воздух, Родион взялся за холодную тяжёлую ручку.
Его мозг не сразу сумел охватить открывшуюся перед ним картину: просторный зал, жуткое подобие музыки, красные ковры и шторы, незнакомые голоса, дорогая мебель и куча живых объектов поместились под стеклянным куполом, через который темнела пучина ночного неба. Родион двинулся к центру помещения, разбирая его деталь за деталью.
Чёрным пятном у одного из окон оказался рояль. За ним сидел лоснящийся кровью кусок мяса. Дёргаясь, словно его движения поставили на быструю перемотку, кусок колотил по клавишам подобиями ручонок, больше похожими на лоскуты обрези. Пульсирующие вены выпирали из крышки рояля и расходились по всему помещению, соединяя музыкальный инструмент с висящими на стенах колонками — точно такими же, какие висели в фойе.
Под дисгармонию, исполняемую «пианистом», в центре помещения веселилась пёстрая компания. На соседних креслах сидели дрожащая желеобразная гора, утыканная зеркальными осколками, и лысеющий клоун, чьи рот, глаза и ноздри заменяли вросшие в лицо клоунские носы. Они напряжённо наблюдали за тем, как двое других гостей режутся в покер.
Один из них, весь чернёно-красный и сморщенный, заметно нервничал. Он постоянно вытирал глаза, вылезающие из-под обугленных складок плоти, которые заливал янтарный пот.
— Бесполезны ваши козырные карты против намечающегося стрита, — ехидничал его противник, сидящий спиной к Родиону. Голос показался парню до странности знакомым. — Да, товарищ?
Копчёный ещё сильней залился потом, стекающим в небольшую лужицу под его креслом. Желейная гора задрожала, а безликий клоун почесал башку, из проплешин которой посыпались жирные тараканы и разбежались под кресла.
Лишь один из присутствующих не обращал внимания на жаркую игру — карикатурный карлик в медицинском халате, через ткань которого проросли свисающие до пола опухоли. Он деловито подставил гранёный рокс под разлетающиеся брызги пота копчёного — судя по ацетоновой вони, тот потел дешёвым крепким пойлом. Нацедив себе достаточную порцию, карла направился к таким же суетливым коротышкам, мельтешащим в другом конце зала.
— Приготовить лигатурную иглу! Снять зажимы! И-ик!.. Установить ранорасширитель! — нетрезво гаркал он, приближаясь к собратьям.
— Инструменты в готовности! Начинаем завершающую стадию операции! — отзывались те, носясь вокруг ослиной туши с восемью ногами. Родион заворожённо проследовал за карлой, смешно покачивающим опухолями. Он понимал, что его внимание привлекла туша, над которой суетились миниатюрные хирурги — и поначалу наивно решил, будто самым ужасным в этой туше были даже не восемь ног, а человеческий затылок, пришитый к ослиной шее.
Но подойдя ближе, он понял, что ошибался.
Худшим в этой картине была не человеческая голова, а багровая ссадина на её макушке.
Будто почувствовав взгляд парня, уродец повернул пришитую голову так, что нити натянулись, грозя разойтись.
От вида припухлых обрюзгших черт рот Родиона пересох, а по извилинам вдарило нечто тяжёлое, заставившее его покачнуться. «Горыныч!», — хотел воскликнуть он, но потрясение сдавило горло, лишив беднягу голоса.
Увы, Горынычева голова с этой проблемой не столкнулась.
— Родя, братан, — плаксиво задрожала она жирными губами. — Ты это, прости, что быканул! Умоляю, разгони этих мразей! Меня там паучары облепили и всё нахрен сожрали — руки мои, ноги, яйца с хреном… Одна башка, едрить, осталась! — заголосила голова Горыныча. — И ничего я не могу теперь! В зубы им дать не могу, постоять за себя не могу! Пришили меня к скотине этой, а мне тока зенками хлопать и остаётся! Ы-гх-х! — поперхнулся несчастный, когда один из карликов сунул ему в рот шприц, бормоча что-то про «иммобилизацию языковой мышцы».
Эмоции Родиона перемололись в один неразборчивый коктейль. Не понимая, что он сейчас должен чувствовать — отвращение, страх или сочувствие — парень просто стоял, туповато наблюдая за опухолевыми карликами, пока знакомый голос не окликнул его:
— Добрый вечер! Напоминаю, что администрация отеля не несёт ответственности за Вашу безопасность в случае несоблюдения правил!
Родион отвернулся от Горыныча, мычащего под хирургическими инструментами, и наконец увидел того, кто играл в карты с копчёным. Им оказался серый портье.
Сейчас он не выглядел таким безэмоциональным, как при первой встрече — тусклые глаза поблёскивали, а на губах проступила издевательская усмешка.
— Ах, да, — сказал он почти весело, кидая на столик карту, от вида которой копчёный сильнее прежнего завонял ацетоном. — Господин Шоколаев вернулся в отель. Чтобы найти его, спуститесь на минус триста семьдесят первый этаж. Лифт вон там, — махнул он рукой куда-то в сторону и повернулся к своему противнику.
На подгибающихся ногах Родион дошёл до золотистого-алого зева лифта, оставив позади и копчёного с портье, и желейную гору с клоуном, и суетливых карликов с Горынычем, и дёрганого пианиста с его какофонией. Интуитивно парень по очереди вдавил в стену кнопки с цирфами три, семь, один.
Узорчатая решётка со скрипом задвинулась, и лифт тронулся вниз.
Родион не обращал внимания на неясные образы, что мелькали на проезжающих этажах. Не интересовало его и то, что от этажа к этажу коридоры становились всё темнее, а шевелящиеся фигуры придвигались всё ближе к решётке лифта, норовя засунуть в неё клюв, пасть, конечность без кожи, длинный розовый глаз без зрачка.
«Кажется, скоро я умру, — безмятежно думал он. — Скорее всего, даже Горыныч уже мёртв. Да и Аля, наверное, тоже. Но перед этим я хочу понять одну вещь: куда я попал? Вряд ли этот Шоколадкин решит мои проблемы — но может, он хотя бы объяснит, что творится в этом грёбаном месте?»
Эти медленные мысли, размазанные по внутренней опустошённости Родиона, прервал лёгкий толчок.
Лифт прибыл на место — в подвал здания, похороненный под сотнями этажей, полных беснующихся тварей. Золочёная решёточка отъехала в сторону, и из разверзшейся перед Родионом темноты дохнуло подземельной сыростью. Впрочем, он не был уверен, что место, находящееся на такой глубине, можно назвать подземельем.
Он вообще был не уверен в том, что оно находилось в пределах мира, которому принадлежала его прежняя жизнь — со скриптами, со страшным диагнозом, с мини-экранчиками, на которых истязали детей…
«Дети, — подумал Родион. — Я правда слышу слабые детские стоны? И какие-то глухие шлепки? Или я уже схожу с ума?»
Глаза Родиона наконец начали привыкать к темноте.
Первым, что он увидел, была фигура восседающей на стуле женщины, большой и полнотелой. Из-под шляпки ниспадали витые локоны, ложась на обёрнутую вокруг плечищ лису. Что-то крупное спорхнуло с её заваленных шалью колен, шумно свистя чёрными крыльями, и засеменило к Родиону. Снизу вверх на него уставились круглые голубиные глаза, по-птичьи жестокие и внимательные.
Глаза были красными. Они светились в полумраке.
И их было шесть.
— Очередной разгильдяй притащился, — курлыкнула самая крупная из трёх голубиных голов, к которой так и напрашивался эпитет «Старшая».
— Примем прибывшего радушно, — поддакнула торчащая слева голова поменьше.
— А-а-а!.. О-о-о!.. — стонали где-то детские голоса, ложась поверх звука мокрых шлепков.
Женщина соизволила оторваться от массивного резного стула и направиться вслед за трёхголовым голубем, покачивая складками юбки. Каждый её шаг сопровождался стуком трости с набалдашником. Пока она подходила, являя парню свой внушительный рост и крупные черты грубого, очерченного штукатурным макияжем, но всё равно абсолютно мужского лица, Родион наконец понял, почему на глубине в триста этажей его взгляд продолжает различать мелкие детали — все стены были утыканы свечами. Сотнями тысяч зажжённых свечей. Словно звёзды, они трепетали в темноте крошечными огоньками, и уходили далеко ввысь и в стороны, демонстрируя невероятные размеры этой подземной пещеры.
— Ну приветствую, мой сахарный, — прогудела приблизившаяся к Родину «женщина» низким басом. Из-под размазанного по лицу тональника торчали пеньки щетины. — Добрались-таки до меня, самого Бадалия Шоколаева? Похвальная проделка.
Сквозь пелену ужаса Родиона озарила догадка. Отчаянно моргая, парень уставился на разодетого типа, словно сбежавшего с травести-шоу, которое он недавно смотрел на ютубе.
— Бадалий Шоколаев… «Би-Ди-Шок»! Так это… Там, в чате! Сообщения про «Тёмную ленту». Вы их написали! — отрывисто выговорил он, почти не слыша свой голос за чередой шлепков и стонов.
— Экой Вы угадливый, — заулыбался трансвестит. Эхо его голоса мёдом обволокло стены помещения. — Написал, утверждаете? Признаюсь, я не слишком-то осведомлён, какими образами в вашем мире отображается моё с ним взаимодействие. Но, допустим, написал. Позволю себе предположить, что раз Вы моё послание прочитали, то являетесь одним из пособников этого сборища детолюбов, не правда ли?
— Правда, правда, — заверила Старшая голубиная голова. — Развратникам разным рёбенков на растерзание вручал!
— Пидр! Пидр! Пидр! — закурлыкали младшие головы, словно пародируя реакцию Родионового отца, когда тот узнал об ориентации сына.
Воля к жизни, на которой Родион прошёл через все ужасы «Тёмной ленты», пустила трещину. Его колени подкосились, и он осел на комковатую земляную грязь, прямо к ногам Бадалия. Из горла полезло истерическое хныканье.
— Я, я, у меня рак желудка! Мне деньги были нужны! Я ведь даже не знал… Я не хотел! Мне угрожали! Компромат… шантаж… А я болею! Что мне ещё оставалось?! — сорвался он на визг, заставив трёхголового голубя-переростка испуганно хлопнуть крыльями. — Вы сказали, что решите все проблемы! Я поверил! Я просто хотел жить! Я хотел нормально жить и не работать на… не заниматься этим! Я не педофил! Так почему?! Вы обманули нас!!.
Обрывки фраз не желали складываться в убедительную речь. Родион с детства не чувствовал такого бессилия, — как когда шайка хулиганов заставляла его лакать из лужи, а он лакал и не мог поверить, что небеса до сих пор не разверзлись и не поразили молниями его мучителей. Не выдержав, он зарыдал.
Бадалий растянул напомаженные губы в снисходительной ухмылке. Подцепив подбородок парня набалдашником трости, он заставил его поднять залитое слезами лицо вверх и посмотрел ему в глаза.
— Возмутительная клевета, — спокойно возразил он. — Сами себе осложнения организовали. Половину этажей своей беготнёй взбулагучили, а товарищ Ваш и вовсе допрыгался так, что его по самую головёнку поели. Всего-то вам и стоило глотнуть водички местной, да придремнуть на наших перинках. Спали бы себе сейчас, как Ваша спутница-мамзелька, увеселяя меня новыми экспонатами!
— Какими… экспонатами?
— Вы, получается, в соображение ничегошеньки не взяли, да? — Бадалий разочарованно надломил нарисованные брови. — Так и быть, истрактую. Вот Вы же там шоу с избиением младенцев обустривали? А я тут своё собственное налаживаю. Заманиваю к себе каналий всяких — а потом укладываю спать и вытягиваю из ейных голов чертовщину, которую они сновидят. Миру с такого сброда не убудет. Да и кошмары-то у них поинтересней, чем у скучных святош с чистой совестью! Вот и почивают они тут круглую вечность, забыв о голоде, болезнях и прочих затруднениях, пока их кошмары резвятся под нашим надзором. Сами видели, какая у меня коллекция солидная набрана! А сколько аппаратов наблюдения по этажам понапрятано! Любуются через них, конечно же, совсем не люди — но то уже не Вашего умишка дело.
Несколько секунд Родион молчал, почти не слыша детские стоны — настолько привычными они стали его уху.
— Подождите, — прохрипел он наконец. — То есть, Вы собираете здесь людей, насильно их усыпляете и делаете так, что пока они спят, их кошмары оживают? Да? И за всем этим наблюдают какие-то… зрители?
Шоколаев зааплодировал своими внушительными ладонями.
— Браво! Браво! — расхохотался он. — Милейший, да у Вас признаки человека разумного начинают проявляться!
Безумная надежда вспыхнула в душе Родиона. Он подполз к Шоколаеву и вцепился в его юбку, игнорируя боль в распухшей руке.
— Мне никогда не снятся сны! Никогда! Никакие! Зачем я вам тут нужен? Пожалуйста, отпустите меня!
— Ещё чего надумали! — Шоколаев сердито выдернул ткань юбки из пальцев Родиона. — Мало ль, проболтаетесь кому не надо, придут ко мне с вопросами: сколько внепростанственных этажей себе нажил? зачем искусственное безвременье пользую? почто принципы межвселенственной экзистенции нарушаю? Сами ж понимаете, дело моё рискованное, можно даже сказать, незаконное… Никуда я вас не отпущу, не дурствуйте.
— Да? И что же меня тогда ждёт? — Родиона внезапно пробило истерическое хихиканье. — Скормите своим экспонатам, как Горыныча?
Чёрный голубь снова засвистел крыльями, обдав Родиона крошками грязи. Птица взгромоздилась на плечо Шоколаева и заявила голосом Старшей головы:
— Кормить нам некого окромя кормлёных-то.
— Пребезвкуснейшее решение, — согласилась голова помельче.
— Могу и скормить, если Вам охота быть скушанным, — удивился Шоколаев. — Но у меня и другие оферты имеются. Надо бдеть, чтобы прибывающий сброд шёл спать, а не барагозил по вашему скверному примеру. Надо пускать им в кровь специфические средства, чтобы спали покрепче — ведь с пробудом их кошмары теряют видимое воплощение, а зрителям такое не по нраву. Надо опекать экспонатов, имплементировать их капризы и много чего ещё надо исполнять в нашем отеле. Подайте-ка ручку, сахарный мой, желаю Вам кое-чего продемонстрировать.
Испачканный, всхлипывающий Родион сумел подняться на ноги, и Бадалий величественно подвёл его к резному стулу. Только сейчас парень понял, что стул стоял на краю обрыва, перед гигантским земляным ровом. Нечто непонятной консистенции наполняло ров почти до половины, теряясь в темноте, которую не разгоняли огоньки свечей.
Однако Родиона куда больше заинтересовало то, что падало в этот ров откуда-то сверху. Теперь он понял, что за странные шлепки, сопровождаемые детскими стонами, преследовали его весь разговор — это крупные куски чего-то мягкого бесконечно валились с потолка, шлёпаясь о наполняющее ров болото.
Куски стонали.
Когда Родион наконец в полной мере осознал, что за картину наблюдает перед собой, то кислый позыв обжёг его горло. Парень едва успел согнуться пополам, чтобы вырвавшаяся струя рвоты не залила его одежду. Ни трёхголовый голубь, ни теребящий его пёрышки Бадалий Шоколаев не обратили внимания на реакцию Родиона.
— Да-а, — мечтательно протянул Бадалий. — Такой вот чудный образ сновидит сейчас прибывшая с Вами мамзелька. Его воплощение целую залу заняло, однако ж! Думается мне, её сильно мучило сознание своего пособничества всяким детолюбским развлечениям. Только сон её вызван слабой смесью, которую мы замешиваем в нашу воду. Она вот-вот проснётся. Надо бы ввести ей средство покрепче.
Шоколаев протянул отплёвывающемуся Родиону длинный тонкий предмет, который сверкал слабыми отблесками свечных огоньков. Им оказался стеклянный шприц старого образца.
В шприце бултыхалась тёмная жижа.
— Справитесь с усыплением своей попутчицы — сочтём Вас вступившим в должность, — благодушно заявил Шоколаев. — О дальнейших обязанностях узнаете от своего коллеги, который встретил вас троих по приезду. Когда-то и он оказался в Вашем положении — а теперь пребывает в безвременье, занятый интересными делами, не отягощённый ни болезнями, ни бедами своей прошлой жизни. Ужели не желаете разделить его участь?
Родион утёр губы от рвоты и исподлобья взглянул на Шоколаева.
— Желаю, — мрачно сказал он, забирая шприц под одобрительное воркование троих голов.
…Аля вырвалась из сна с пронзительным полувдохом. Ей снились детские тела. Замаранные гематомами, они падали откуда-то сверху — падали и разбивались в кровавую кашицу, которой становилось всё больше. Аля металась в судорожных попытках увернуться от их тел, но дети продолжали падать, и месиво из их плоти достигло её колен, потом живота, потом плеч, и наконец полезло в горло густым киселём на крови, лимфе, ошмётках органов…
Умирая под толщей этого отвратительного болота, Аля проснулась. Затуманенный разум отказывался вспоминать, как она здесь очутилась, оставив единственный приказ: бежать. С рыданиями вываливаясь из номера на ковролин коридора, Аля почувствовала, как время скользит вспять — вот навстречу из спальни выбежала мама, растревоженная криками из детской, и поспешила к своей неуклюжей дочке, подхватывая её под мышки…
У мамы оказалось мужское лицо, — красивое, смутно знакомое, — но Але было всё равно, в чьих руках спасаться от кошмара.
— Д-дети! — безумно выкрикнула она. — Т-там было столько детей! Они падали, разбивались, и я… Я!..
— Да, да, тебе приснился страшный сон. — Мамин голос тоже оказался мужским. — Я всё понимаю.
Холодная тонкая игла шприца проткнула Алину шею. На сжимавшей его руке блеснуло кольцо с осой. Аля почувствовала, как тело наливается сонной тяжестью, утягивающей её обратно в кошмар. «Нет, нет, нет!» — пыталась закричать она, когда кровавая жижа вновь заплескалась вокруг неё, улыбаясь сотнями мёртвых детских лиц, протягивая к ней сотни переломанных тонких ручек.
Она уже не слышала, как всё тот же мужской произнёс:
— Не бойся. Ты привыкнешь.
Автор: Ки Крестовски
КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram