Ты именно та

Ты и сама не сразу осознала, что Валера Туркин, тот самый парень с твоего двора, занимает в твоих мыслях куда больше места, чем следовало бы. Тебе всегда казалось, что тебя не могут привлекать такие резкие, грубоватые, порой нарочито дерзкие люди: слишком шумные, слишком прямолинейные, словно нарочно лишенные мягкости. И все же, незаметно для самой себя, ты привыкла к нему: к его постоянному присутствию, к насмешкам и подколкам, в которых, как бы ты ни злилась, не чувствовалось злобы. Иногда ты принимала их в штыки, раздражалась, отвечала резко, но даже в эти моменты он становился частью твоей повседневности, чем-то привычным, почти необходимым.

По-настоящему неприятно стало в тот день, когда ты, в очередной раз жалуясь Марату, своему другу и, казалось, единственному человеку, кто тебя понимал, услышала от него вскользь брошенные слова о том, что Туркин, оказывается, в кого-то влюбился. Марат сказал это спокойно, будто между делом, добавив, что теперь Валера, скорее всего, скоро оставит тебя в покое. Логично, правильно, даже утешительно, но почему-то именно в этот момент внутри что-то болезненно сжалось. Вместо ожидаемого облегчения ты почувствовала укол: тонкий, но отчетливый, словно тебя лишили чего-то важного, к чему ты уже успела привязаться, даже не признавшись в этом самой себе.

На самом деле Марат солгал из простого, почти мальчишеского любопытства. Ему хотелось увидеть, как изменится твое отношение к Туркину, стоит лишь слегка подтолкнуть тебя к правде, которую ты так старательно обходила стороной. И он не ошибся. Марат заметил все сразу: как в твоем взгляде мелькнула тень, как голос стал тише, как привычная раздражимость сменилась внезапной, неуместной грустью. Ты словно потускнела за одно мгновение, и это было слишком очевидно, чтобы списать на случайность. Он видел, как тебя задели его слова, и это наблюдение показалось ему даже забавным, не потому, что ему было весело от твоей печали, а потому, что она стала самым честным признанием. Марат лишь тихо усмехался, понимая: ты можешь обманывать себя сколько угодно, но сердце выдало тебя быстрее любых слов. 

— Эй, подойди сюда, - в очередной раз окликнул тебя Туркин, с той самой ленивой усмешкой, за которой всегда скрывались его привычные издевки, когда вы столкнулись в общей компании. В его голосе слышалась знакомая насмешливость, словно он заранее готовился снова задеть тебя словом, проверить на прочность, вывести на эмоции, так, как он делал это уже не раз.

Марат, стоявший неподалеку, невольно повернулся в вашу сторону, внимательно следя за происходящим. Ему было любопытно, как на этот раз сложится эта немая дуэль, в которой ты каждый раз участвовала, даже не желая того. Он наблюдал спокойно и почти отстраненно, потому что знал куда больше, чем казалось со стороны: Марат был уверен, что Туркин влюблен именно в тебя. И все эти подколки, показная грубость и дерзкие слова были не чем иным, как неловкой, плохо скрываемой попыткой привлечь твое внимание, единственным способом, на который Валера был способен.

— Слушай! - сорвалась ты, резко обрывая его на полуслове, и в твоем голосе прозвучало больше, чем просто раздражение, там была ревность, - ты же уже нашел себе возлюбленную, вот ее и цепляй!

— Че, больная, что ли? - тихо спросил Туркин, но в этой нарочитой небрежности сквозило раздражение. Он скользнул взглядом в сторону Марата, будто ища подтверждения или реакции, и заметил, как тот усмехнулся, прикрывая улыбку кулаком, явно находя происходящее забавным, - так ты и есть, - бросил Туркин, снова возвращая к тебе внимание, и его голос стал ниже, серьезнее, лишенный прежней издевки, - ты именно та.

Эти слова прозвучали странно, не как очередной укол, не как насмешка, а как нечто слишком прямое, слишком честное для него. Ты не сразу поняла, что именно он имел в виду, но по его взгляду: пристальному, напряженному; и этой странной натянутой улыбке стало ясно: он говорил не наобум.