Твои-Мои олени

Не то, чтобы кто-то ожидал другого — это глупо и неправда; о том, что Джейс — «ого, вы видели, что Новый Год уже на этой неделе?» — Талис сотворит что-то этакое, догадывался весь факультет.

Виктор же надеялся не из-за раздражения, а из-за тихой, щемящей тревоги, которая гнездилась у него под рёбрами уже несколько дней. Он обещал. Обещал быть дома к пяти, выслушав целую лекцию о том, что переносить экзамен на тридцать первое — самая отчаянная идея Виктора из всех возможных; обещал не засиживаться, но — как это и бывает, — снова засиделся, увязнув в ворохе работ, глупых ответов и отчаянного «могу я попробовать ещё раз?». Он почти кожей чувствовал, как по другую сторону города, где на окнах мигает гирлянда, в холодильнике стоит мясной пирог, а кое-кто напряженно смотрит на экран телефона, нарастает терпеливое, яркое недовольство.

Джейс вошёл тихо — слишком тихо для него; Виктор должен был насторожиться, но студентка перед ним так нелепо пыталась достать телефон из-под подола юбки… Любопытство взяло верх, так часто бывает: что-то происходит прямо перед ним, и Виктор неосознанно на это «что-то» переключается.

И тогда в дверном проёме возникла тень, пахнущая морозом с улицы, хорошо знакомым дорогим одеколоном и… жжёным сахаром — точно так же, как пахло на их первой совместной, неловкой попытке испечь имбирное печенье. Иногда Виктору кажется, что пахнуть сахаром — ещё одна особенность Джейса.

Джейса...

Виктор медленно поднял взгляд, и сердце у него странно ёкнуло — не от испуга, а от чего-то иного — смесь смеха, нежности и чего-то неловкого — почти стыда.

В дверях стоял Джейс. Заведующий кафедрой, коллега, человек, чья сторона кровати уже давно стала их общей, потому что спит Джейс слишком рядом, слишком близко. Но сейчас он был ходячим праздничным безумием. Ободок с рожками, светящийся нос, алый смокинг и тот ужасный галстук — всё это было не просто выходкой. Это был вызов.

— Профессор Виктор, — голос Джейса прозвучал с подчёркнутой официальностью, но Виктор уловил в нём лёгкую, знакомую только ему хрипотцу усталости. Не от праздника. От ожидания. — На основании моего права как… ну, в общем, на основании всего, что у меня есть, объявляю этот экзамен завершённым. Досрочно. По причине наступления... Нового года. Вот! Поставьте студентам автоматы по текущей за семестр и-

Он улыбнулся, но его глаза, такие ясные и умные под нелепыми рогами, держали Виктора на прицеле, не давая права ослушаться или сбежать.

Виктор снял очки, чтобы скрыть мгновенную слабость. Он знал этот взгляд. Это был взгляд человека, который три дня назад оставил ему термос с супом на столе и ушёл, тихо притворив дверь. Человека, чьё терпение, вопреки расхожему мнению, тоже имело пределы. Даже если это касалось Виктора. Особенно, если это касалось Виктора.

— Джейс, — начал Виктор, и его собственный голос показался ему чужим, слишком сухим. — Вы нарушаете…

— А ты нарушаешь наше соглашение, — мягко, но так, чтобы слышали только они двое, парировал Джейс. Он сделал шаг вперёд, и его пальцы нервно постукивали по шву смокинга — маленькая деталь, которую знал только Виктор. Знак настоящего волнения под этим флёром безумия. — Мы договаривались. Быть дома в семнадцать ноль-ноль. Ты уже опоздал на… — он нарочито глянул на свои часы, — на три часа семь минут. Я здесь, чтобы взыскать долг. И забрать тебя. И закончить этот фарс.

Щелчок пальцами, хлопушка из кармана с разноцветными конфетти — всё это было уже не столько для студентов, сколько для него. Попытка создать праздник здесь и сейчас, раз уж тот, что ждал дома, был отложен.

И когда студенты, получив своё спасение, исчезли, оставив их вдвоём в внезапно ставшей огромной и очень тихой аудитории, Джейс скинул маску шутовства. Он просто стоял, вдруг показавшись усталым в этом дурацком наряде.

— Вик, — сказал он уже без всякой театральности. — Всё. Стоп. Я не собирался устраивать цирк, я… — Он вздохнул, проведя рукой по лицу и задевая светящийся нос. — Я просто не мог больше сидеть в пустой квартире и смотреть, как гаснут гирлянды на ёлке, которую мы выбирали вместе.

И вот этот удар — тихий, беззвучный — пришёлся точно в цель. Виктор увидел не занудного коллегу, а своего Джейса. Родного. Тёплого. И живого. Того, кто ненавидел тишину, но неделями терпел её, потому что Виктору «нужно сосредоточиться». Кто каждый вечер оставлял свет в прихожей, потому что Виктор мог задержаться до поздна. Того, кто ненавидит холод, но тащит Виктора на каток, потому что Виктору это нравится.

Что-то внутри Виктора, какая-то ледяная скорлупа, треснула и рассыпалась.

— Этот костюм, — прошептал он, голос вдруг сорвался. — Он ужасен.

— Зато он сработал, — тихо сказал Джейс, подойдя ещё ближе; в его глазах — не улыбка победителя, а что-то хрупкое и неуверенное. — Ты наконец-то смотришь на меня, а не на свои бумажки.

Виктор встал. Он обошёл стол, не сводя с него глаз. Подошёл так близко, что увидел мельчайшие морщинки усталости у его глаз, которые не скрывали даже фальшивые очки.

— Прости, — просто сказал Виктор, и это было самое сложное уравнение, которое он решал сегодня. Он медленно, почти нерешительно, дотронулся до дурацкого светящегося носа и выключил его. Потом провёл пальцами по бархатному рожку на ободке. — И… рожки тоже. Они… на тебе. Они смотрятся.

Джейс замер, и его дыхание вырвалось с лёгким, сдавленным звуком, будто он только сейчас позволил себе выдохнуть. Он не стал ничего говорить. Просто взял Виктора за руку, его пальцы крепко сомкнулись вокруг его запястья — не чтобы тащить, а чтобы удерживать. Чтобы больше не отпускать сегодня.

— Идём, — сказал Джейс, и его голос снова стал твёрдым, но теперь в нём звучала тёплая, беззвучная радость. — Дома есть камин. И то самое печенье, которое мы так и не допекли в прошлый раз. И… там есть я. Я уже соскучился по тебе.

И они вышли из аудитории, рука в руке. На крыльце университета кто-то из студентов повесил омелу — шутки ради; но это уже другая история.