Туркестанский излом

Усилия бухарских военачальников давали свои плоды. Первое время казалось, что туркестанский отряд генерала Романовского получил возможность передохнуть во вновь занятом городе, но это оказалось иллюзией. Над городом день и ночь нависала угроза в виде несокрушённого и ещё более многочисленного войска эмира. А над его населением витала чудовищная тень возможной рас правы со стороны единоверцев. Потому о спокойствии можно было говорить только в глубоком тылу, в Ташкенте, а всё, что южнее, если не полыхало пожаром войны, то искрилось и шипело, подобно подожжённой боевой ракете.

Пока генерал улаживал дела с ханом Коканда, отправлял гонца за гонцом в Оренбург и проклинал медлительность тех, кто ещё не удосужился связать телеграфом Ташкент с Петербургом, каждодневно происходили нападения на русские разъезды. Еженедельно из Ходжента выходили стрелковые роты, дабы подальше отбрасывать зарывавшиеся конные отряды, а казачьи сотни и вовсе редко когда возвращались на постой.

И тогда генерал снова отдал приказ выступать. Пришло время положить конец дерзости этих хищных скопищ, шаек, партизан и разбойников, повалив столб, о который они опирались. Бухарское войско нужно было настигнуть в самой степи, и разбить безусловно. Предстояло продолжить кампанию там, в засырдарьинских голодных степях, и, если Богу будет угодно, он дойдет до той самой твердыни, об которую обломал клыки Черняев, этот Ташкентский Лев! От одной этой мысли застывали сердца строевых офицеров, служивших в Азии не первый год, но в штабе их опасениям придавали мало значения. Там только и ждали, когда эмиру надоест губить своих людей и он запросит мира, дабы они могли отправиться из этих гиблых мест в столицу и стяжать заслуженные лавры.

После ходжентского недоразумения, которое генерал на первых порах ставил даже выше Ирджарского триумфа, но воспринятого в Петербурге в штыки, ему нужна была новая реляция. Та, что положит конец пересудам и возвысит его над предшественником раз и навсегда.

В Ходженте был оставлен гарнизон, и порядком измученный русский отряд вышел в летнюю безводную степь. Именно так, как ожидали бухарские военачальники.

В последующие месяцы полковник Грейф не баловал Крашевского своим обществом, хотя они и пришли к полному взаимопониманию. Остался шляхтич на короткой ноге и с Татариновым, который каким-то поистине чудесным образом су мел избавиться от нехваток и сохранить своё место. Не прошло и нескольких дней, как чиновник переменился донельзя, обратившись из временного предводителя комиссии в подобострастного, весьма исполнительного и толкового бюрократа. Законодательная комиссия пополнилась сведущими людьми и занялась своим делом, в то время как Крашевскому по-прежнему поручали отдельные переводы.

Штабс-капитан Ворохов оказался честным человеком, несмотря на то, что дал обещание спьяну. Крашевский даже удивился, когда Антон Казимирович вызвал его к себе и с какой-то обидой рассказал о бумаге из штаба. Генерал предлагал шляхтичу чин пехотного прапорщика и был готов принять его в штабе в самые короткие сроки.

— Если вы не имеете на то возражений, ваше высокоблагородие, я бы предпочёл остаться при вас. А это… — он указал на генеральский приказ о назначении и, уже наученный опытом, сдержан но закончил: — Это не более чем недоразумение. Карты, выпивка со знакомыми офицерами…

Полковник Грейф счёл инцидент улаженным и остался весьма удовлетворённым лояльностью своего образованного сотрудника. Нельзя было сказать, что он доволен действиями командования. Он не упускал случая поворчать и посетовать на истомлённость войск, большое количество раненых, учащающиеся случаи болезней от обезвоживания, ибо солдатам приходилось пить воду из почти осушенных мутных колодцев — и то только в случае, когда их удавалось отыскать. Но тем не менее, как человек бескомпромиссный, он, а вместе с ним и вся комиссия, шёл вместе с отрядом и разделял с ним тяготы знойных будней на неприятельской земле.