Туфельки

Посиделки у девчонок всегда были делом особым, почти священным. В их комнате, пятой по счёту на третьем этаже, царил тот самый уют, который невозможно купить в магазине или спланировать заранее — он вырастал сам собой, из мелочей, из привычек, из того невидимого тепла, которым женщины умеют наполнять пространство.

Никто здесь никогда не дрался. Не потому, что не было поводов — поводы, конечно, случались, как и у всех, кто живёт бок о бок. Но комната словно бы сама впитывала в себя злое, гасила его, превращала во что-то незначительное, не стоящее и выеденного яйца. Может быть, дело было в этих стенах, выкрашенных в бледно-персиковый цвет, который даже в пасмурный день казался тёплым. Может быть, в старом торшере у окна, чей абажур из рисовой бумаги разливал по углам мягкий, медовый свет, не терпящий резких теней.

Всё здесь было устроено с уютной небрежностью, которая на поверку оказывалась тщательно выверенной гармонией.

На подоконнике, широком, как скамья, стояли в ряд цветочные горшки. Фикус с блестящими листьями, который Мишель называла Фёдором, какой-то чахлый, но упрямый кактус в кружке с отбитой ручкой, и герань с пышными розовыми соцветиями, доставшаяся девчонкам от прежней хозяйки комнаты вместе с засохшим лавровым листом в банке и обещанием, что цветок этот «живучий, как танк». Герань действительно цвела круглый год, словно не замечая смены сезонов за окном.

У стены стоял платяной шкаф, до того старый, что его дверцы приходилось открывать особым движением — чуть надавить коленом и потянуть на себя. На дверцах висело зеркало в полный рост, оклеенное по краю наклейками: звёздочки, сердечки, маленькие единороги и одна наклейка с надписью «Keep calm and carry on», которую приклеила Хлоя ещё в прошлом семестре и с тех пор ни разу не пожалела. Перед зеркалом всегда стоял пуфик, обитый вельветом цвета горчицы, — любимое место Лейлы, где она сушила волосы феном, устроив на коленях кота.

Кота звали Тофу. Он был серым, пушистым и наглым, и принадлежал всем девочкам сразу, хотя по документам числился за Эмбер. Сейчас Тофу спал на спинке дивана, свернувшись калачиком и уткнув нос в хвост, и даже музыка, казалось, не могла нарушить его кошачьего покоя. Иногда кто-нибудь из девушек протягивала руку, чтобы почесать его за ухом, не глядя, машинально, и Тофу, не просыпаясь, начинал тихо урчать.

Книги стояли не на полке — полка была завалена чем угодно, кроме книг, — а аккуратной стопкой на полу у кровати Кейтлин. Там были и учебники по анатомии, заложенные цветными стикерами, и потрёпанный томик стихов, который никто не открывал уже полгода, и пара детективов в мягких обложках, переходящих из рук в руки. На самой верхней лежала закладка — высохший кленовый лист, пойманный прошлой осенью на прогулке.

Ковёр на полу был мягким, толстым, с длинным ворсом, в который приятно зарываться пальцами ног. Девчонки называли его «поляной» и любили сидеть на нём впятером, особенно по вечерам, когда все лекции были сданы и можно было не торопиться. На этом ковре они делали домашние задания, пили чай, смотрели кино и обсуждали всё на свете — от новых кроссовок до тайн мироздания, которые открывались им с особенной ясностью где-то между одиннадцатью и часом ночи.

На стенах висело несколько фотографий в простых деревянных рамках. Вот они все вместе на прошлогоднем чемпионате: в одинаковых синих платьях с блестками, с помпонами в руках, счастливые и запыхавшиеся. Вот Кейтлин и Аарон на какой-то вечеринке — он смеется, запрокинув голову, она смотрит на него с той особенной нежностью, которую умеют подмечать только камеры друзей.

Даже воздух здесь был особенный — чуть сладковатый от ароматической палочки, которую Эмбер любила зажигать по вечерам («пачули успокаивают нервную систему, девочки, это наука»), смешанный с запахом кофе, сухих духов и почему-то всегда — корицы, хотя корицу никто специально не жёг.

Кейтлин говорила что-то о завтрашней тренировке, о пирамиде, которую никак не выровняют, о тренере, которая грозилась превратить их в газонокосилки, если девочки не соберутся и не сделают эти чертовы фигуры. Она говорила, а он смотрел.

Смотрел так, как смотрят на единственное в своём мире сокровище — то, которое не просят, не ищут, но однажды находят, и вся вселенная сжимается до размеров одного человека. В его взгляде была тихая, бесконечная нежность человека, который знает: вот оно, то самое, и ничего больше не нужно.

Он ловил каждое её слово. Не столько смысл — хотя и смысл тоже, — сколько то, как она говорит: как чуть морщит носик, когда произносит звук “р”, как отводит взгляд, смеясь над собственной историей, как поправляет непослушную прядь, упавшую на щеку. Он следил за движением ее губ, за тем, как в уголках глаз собираются лучики смеха, за тем, как она вздыхает, рассказывая о том, что пирамида снова развалилась на репетиции, потому чше Мишель вдруг захотелось почесаться.

Пальцы его продолжали гладить её плечо — медленно, рассеянно, будто он делал это всю жизнь и будет делать всегда.

— …и тогда тренер сказала, что если к пятнице пирамида не будет стоять, мы будем бегать круг за кругом, пока я не почувствую себя…

Она осеклась на полуслове. Потому что наконец заметила.

Заметила, как он смотрит на неё. С той самой улыбкой — мягкой, чуть сонной, той, которая появлялась на его лице только когда он смотрел на неё. Улыбкой, в которой не было ни капли насмешки, только это бесконечное «я здесь, я с тобой, я никуда не уйду».

Кейтлин замолчала. Щёки её, и без того розовые от выпитого коктейля, стали чуть теплее. Она опустила взгляд, потом снова подняла — и рассмеялась.

Это был тихий смех, почти шёпотом, тот самый, каким смеются, когда внутри становится слишком тепло, слишком хорошо, слишком много всего сразу. Смех, который предназначен только одному человеку.

— Ты меня вообще слушаешь? — спросила она, хотя по голосу было ясно: она уже знает ответ. И он её не сердит.

— Каждое слово, — ответил он, и голос его был низким, чуть хрипловатым от выпитой водки, но в нём не было и тени лжи.

Она хотела сказать что-то ещё, может быть, снова вернуться к тренировке, к тренерше, к пирамиде, которая никак не хотела стоять прямо. Но что-то остановило её. Может быть, его пальцы, всё ещё гладившие её плечо, может быть, этот свет старого торшера, делавший его глазами нечто такое, от чего у неё самой начинало щемить в груди.

Она качнулась вперёд — легко, будто её потянуло невидимой нитью. Потянулась к нему, прикрыв глаза, и поцеловала.

Поцелуй был долгим и неторопливым, тем, который не торопится, потому что впереди целый вечер, а может быть, и не только вечер. Он пах водкой с тоником, сладкой бурдой, которую Хлоя называла «секретным ингредиентом», и чем-то ещё, только её, Кейтлин, знакомым — тем самым, от которого у Аарона каждый раз перехватывало дыхание, сколько бы раз это ни случалось.

Где-то на периферии сознания он слышал, как Эмбер, наконец поймавшая вишенку, издала победный вопль. Как Хлоя, у которой от смеха всё-таки треснула маска, заохала и побежала к зеркалу. Как Тофу, потревоженный воплем, спрыгнул с дивана и важно прошествовал к миске с кормом.

Но всё это было где-то далеко. В другом мире. В том, который существовал за пределами этого дивана, этого мягкого света и девушки, чьи губы только что были так близко

Кейтлин отстранилась первой, но недалеко. Осталась так близко, что он чувствовал её дыхание на своей щеке. Открыла глаза — и улыбнулась той самой улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось.

— Кейт, — тихо позвал он.

— Мм? — отозвалась она, не поднимая головы.

— Ничего. Просто…

Он не договорил. Не потому, что не знал, что сказать. А потому, что слова были лишними.

Их маленький островок тишины покачивался на волнах девчачьего смеха и музыки, надёжно укрытый мягким светом торшера, защищённый невидимыми границами, которые двое всегда возводят вокруг себя, когда хотят побыть вдвоём. Кейтлин лежала у него на плече, и Аарону казалось, что так может длиться бесконечно — этот вечер, этот диван, это тепло её тела рядом.

Но островки в бурном море редко остаются незамеченными.

Лодка, что прибилась к их берегу, звалась Мариссой.

Она возникла из ниоткуда — или, может быть, из того самого хаоса, что царил в центре комнаты, где Хлоя уже отскребла зелёную глину с лица и теперь выглядела розовой и сияющей, а Мишель наконец-то надела Лейлину толстовку и вертелась перед зеркалом, примеряя свой новый образ. Марисса отделилась от этой круговерти, держа в руке пластиковый стаканчик, и направилась к дивану с решительностью человека, который либо слишком много выпил, чтобы замечать границы чужих островков, либо слишком мало — чтобы понимать, что их вообще не стоит нарушать.

— Ой, Аарон, а у вас на тренировках же проверяют вашу координацию? — спросила она, нависая над диваном.

Её глаза, чуть блестящие от выпитого алкоголя, сейчас казались фарами от автомобиля, включёнными на дальний свет. Они слепили, били прямо в лицо, не оставляя возможности спрятаться или сделать вид, что вопрос остался без внимания. В них горел тот особенный, чуть безумный огонёк, который появляется у людей, когда спиртное уже отпустило тормоза, но ещё не взяло под контроль полностью.

Кейтлин, почувствовав, что островок перестал быть неприступным, подняла голову с плеча Аарона. Она не выглядела рассерженной — только чуть удивлённой, как человек, которого разбудили среди сладкого сна и ещё не успели объяснить, зачем.

Аарон оторвал взгляд от своей девушки и перевёл его на Мариссу. Где-то внутри, там, где все еще царило тепло от Кейтлинного поцелуя и её смеха, шевельнулось легкое раздражение. Но он подавил его. Марисса была подругой Кейтлин, своей в этой комнате, и он не имел права — да и не хотел — быть негостеприимным.

Он уверенно кивнул, делая глоток из пластикового стаканчика, чтобы выиграть секунду-другую, собраться с мыслями. Напиток, некогда казавшийся вполне сносным, успел нагреться до комнатной температуры, и теперь водка с тоником и этой сладкой бурдой, названия которой он так и не запомнил, неприятно обожгла горло, оставив после себя тягучий, приторный привкус. Аарон поморщился.

— Проверяют, — ответил он, ставя стаканчик на пол рядом с диваном, чтобы больше не искушать судьбу. Голос его прозвучал спокойно, даже дружелюбно, хотя внутри всё ещё клубилось то самое лёгкое недовольство, которое он старательно прятал. — А что?

Личико Мариссы в тот же миг преобразилось. Только что оно было простодушным — и вдруг стало хитрым, лукавым, словно у лисицы. Уголки губ изогнулись вверх, брови чуть приподнялись, и в этом выражении было что-то такое, от чего Аарону сделалось не по себе еще до того, как он понял причину.

Он заметил это только сейчас: её правая рука всё это время была за спиной. Она держала её там, прятала, словно ребёнок, который хочет сделать сюрприз, но не знает, обрадуются ему или заплачут. И когда Марисса, не торопясь, с наслаждением, вытянула руку вперёд, Аарон увидел то, что она сжимала в пальцах за тонкие, изящные ремешки, пару туфелек на высоченном каблуке.

— О нет, Марисса, нет. Только не это! — простонал Аарон и накрыл лицо ладонью, спрятался за ней, будто это могло спасти его.

— Ой, ну ты чего? — Марисса рассмеялась — весело, звонко, с тем особым удовольствием, которое появляется у людей, когда они знают, что сейчас произойдёт что-то смешное, и они будут в центре этого. Она не спрашивала разрешения, не ждала приглашения — просто плюхнулась на диванчик рядом с Аароном, бесцеремонно потеснив его и Кейтлин, и теперь сидела, привалившись к плечу парня, протягивая ему туфли, как кошка — пойманную мышь.

Кейтлин неловко улыбнулась. Уголки её губ дрогнули, пытаясь сложиться в улыбку, но в глазах читалось лёгкое беспокойство. Прости её. Прости её, пожалуйста. Ты же знаешь, какая она. Ты же знаешь, она не со зла.

Она взглянула на него — и в этом взгляде было всё: и извинение за подругу, и надежда, что он не рассердится, и тайная, едва заметная искорка веселья, потому что всё-таки было в этой ситуации что-то до ужаса смешное. Аарон, который на поле за мячом летает как чёрт, который координацию имеет такую, что тренеры ахнуть не успевают, — и туфли на каблуках, которые сводят его с ума одним своим видом.

— Марисса, — сказал Аарон, не убирая руки от лица, и голос его звучал глухо, обречённо. — Зачем тебе это? Зачем?

— Затем, — ответила Марисса с видом великого инквизитора, который только что нашёл еретика. — Ты в прошлый раз обещал. Помнишь? На дне рождения у Хлои. Ты сказал, что если мы тебя поймаем на слове, ты пройдёшься. А я поймала.

— Я был пьян, — возразил Аарон, отнимая ладонь от лица и глядя на неё с таким выражением, будто надеялся, что совесть наконец проснётся в этой рыжей бестии.

— Все мы были пьяны, — парировала Марисса, ничуть не смутившись. — Но обещание есть обещание.

Она повернулась к Кейтлин, ища поддержки, и Кейтлин, поймав её взгляд, виновато развела руками. Она не собиралась спасать Аарона — по крайней мере, не сейчас. Может быть, потому что сама была чуть-чуть пьяна. Может быть, потому что ей тоже было интересно. Может быть, потому что в глубине души она хотела увидеть, как её серьёзный, собранный, всегда держащий себя в руках парень будет стоять в женских туфлях посреди комнаты, где собрались все её подруги.

— Кейт, — Аарон перевёл взгляд на свою девушку, и в голосе его появились умоляющие нотки. — Серьёзно? Ты позволишь ей это?

— Я тут ни при чём, — Кейтлин подняла руки в притворной невинности, но в глазах её плясали смешинки. — Ты сам обещал.

Аарон посмотрел на туфли. Посмотрел на Мариссу. Посмотрел на Кейтлин, которая уже не скрывала улыбки, прикусив губу, чтобы не рассмеяться в голос. Посмотрел на остальных — Хлоя, услышавшая шум, уже оторвалась от зеркала и смотрела в их сторону с любопытством, Мишель привстала на цыпочки, чтобы лучше видеть, а Эмбер свесилась с верхней койки, свесив светлые волосы вниз, как Рапунцель, и шептала что-то Лейле, которая наконец оторвалась от созерцания протеинового коктейля.

Вся комната, казалось, замерла в ожидании.

— Ну же, — Марисса наклонилась к нему, и от неё пахло тем же коктейлем, что пили все, и еще чем-то сладким, приторным, от чего кружилась голова. — Покажи, чему вас там на тренировках учат. Кейтлин говорила, что ты очень ловкий, тем более, ты полузащитник, должен уметь держаться на ногах, когда тебя пытаются сбить с ног.

Аарон вздохнул. Вздох этот был долгим, тяжелым, полным смирения человека, который понял: от судьбы не уйдёшь.

— Если я сломаю ногу, — сказал он, обращаясь к Мариссе, и голос его звучал с той ледяной серьезностью, от которой смех в комнате на мгновение притих, — ты оплатишь мне счёт в больнице и будешь сама оправдываться перед тренером Ваймаком.

Марисса лишь улыбнулась. Улыбка её была безмятежной, почти ангельской, в ней не читалось ни тени сомнения или угрызений совести. Она кивнула и протянула парню свои туфли.

— У тебя ведь не большой размер ноги, да? Кейтлин говорила, что, вроде, восемь с половиной?

— Вообще-то девять. — буркнул Аарон, забрав туфли у девушки и наклонился вниз, чтобы стянуть свои кеды.

Кеды снялись легко — шнурки, которые он завязал сегодня утром двойным узлом, как делал всегда перед тренировкой, вдруг распустились сами собой, словно и они решили, что сопротивляться бесполезно. Аарон стянул сначала одну, потом вторую, и теперь сидел на диване в серых хлопковых носках, чувствуя себя раздетым, уязвимым, выставленным на всеобщее обозрение.

— Девятый, значит, — задумчиво протянула Марисса, присаживаясь на корточки рядом с ним, чтобы лучше видеть процесс примерки. — Ну, мои восьмой с половиной, но лак тянется, ты не бойся.

— Я не боюсь, — соврал Аарон, беря в руки первую туфлю. — Я просто предупреждаю о последствиях.

— Каких последствиях? — встряла Эмбер с верхней койки, свешиваясь вниз так низко, что её волосы едва не касались пола. Она смотрела на происходящее с интересом зоолога, наблюдающего за редким видом в естественной среде обитания.

— О тех, которые наступят, когда я наступлю на эти ходули и переломлю себе лодыжку, — мрачно ответил Аарон, примеряясь, как бы удобнее засунуть ногу в узкое лаковое отверстие.

Кейтлин, сидевшая рядом, прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Она знала этот его тон — ворчливый, недовольный, за которым скрывалось полное отсутствие желания сопротивляться. Если бы Аарон действительно не хотел этого делать, он бы просто сказал «нет», и никакие уговоры не заставили бы его передумать. Но он не сказал «нет». Он ворчал, торговался, но туфли из рук не выпускал.

Неуверенно, словно новорожденный олененок, который только что открыл глаза и ещё не понял, зачем ему эти длинные, не слушающиеся ноги, Аарон поднялся. Вернее, попытался подняться, с чувством собственного достоинства, которое таяло с каждым миллиметром отрыва от дивана. Видимо, он неправильно распределил вес на стопу — мышцы, привыкшие к ровной, устойчивой подошве кроссовок, отказывались подчиняться новым, враждебным законам равновесия. Каблук заходил ходуном, стопа подогнулась, и Аарон, не успев даже испугаться, рухнул обратно на диван с забавным, сочным звуком — плюх! — приземлившись на попу. Диван обиженно скрипнул, кресло качнулось, а Аарон замер, широко раскрыв глаза, — в них читалось искреннее, почти детское изумление.

В комнате повисла тишина. На секунду никто не издал ни звука. Даже музыка, лившаяся из колонок, казалось, притихла, наблюдая за этим эпическим падением.

А потом тишину разорвал тихий ручеёк звонких смешков. Смешки были негромкими, почти невинными, но в них было столько с трудом сдерживаемого веселья, что воздух в комнате, казалось, задрожал.

И только Кейтлин не смеялась. Она сидела рядом, закусив губу и смотрела на Аарона. Она знала его самолюбие, знала, как тяжело ему даются эти публичные поражения, и уже готовилась броситься на помощь, обнять, сказать, что всё в порядке, что это просто туфли, что они сейчас снимут их и забудут, как страшный сон.

Но Аарон не смотрел на Кейтлин. Он смотрел на Мариссу.

А Марисса не смеялась. Вообще. Она сидела на корточках перед ним, и в глазах её не было ни капли насмешки. Только обожание. Чистое, неподдельное, почти болезненное обожание — но не к нему, нет. К ее туфлям. К тому, как они сидели на его ногах. Туфли — чёрные, лаковые, с узким аккуратным носком и тонким ремешком, оплетавшим щиколотку, — сидели на его ногах как влитые. Пятка была закрыта идеально, носок не морщился, и даже то, что пальцам было тесно, снаружи было совершенно незаметно. Атласные черные бантики из  тонких ленточек - как украшение на пяточном ремешке - изящно дополняли картину. 

— Красота... — выдохнула Марисса, и голос ее дрогнул. — Аарон, тебе кто-нибудь говорил, что у тебя очень красивые ноги?

Аарон, все еще сидевший на диване с выражением человека, которого только что сбил автобус, перевёл взгляд на свои ноги. На туфли. На бантики сзади. Потом снова на Мариссу.

— Ты сейчас серьёзно? — спросил он, невольно нахмурившись.

— Абсолютно, — кивнула Марисса, — У тебя узкая кость, высокий подъём, щиколотка сухая, без отеков. И икры — посмотри на свои икры, Аарон! — она почти обиженно указала на его ноги. — У тебя такие красивые ноги. Это генетика. Это подарок судьбы. А ты ходишь в этих своих уродских кроссовках и прячешь такое богатство.

В комнате повисла пауза. Девчонки перестали кашлять и давиться смехом. Даже Тофу, который успел задремать на спинке дивана, приоткрыл один глаз

Кейтлин, которая уже собралась было встать на защиту чести своего парня, вдруг замерла. Она переводила взгляд с лица Мариссы на лицо Аарона и обратно, и в глазах её начинало загораться понимание.

— Марисса, — осторожно сказала она, — ты это... ты сейчас ему комплимент делаешь или издеваешься? - с губ девушки слетел тихий смешок.

— Я никогда не издеваюсь над красивыми ногами, — обиженно ответила Марисса, не отрывая взгляда от чужих стоп в прекрасных туфельках. — Это было бы кощунством.

Аарон почувствовал, как к щекам приливает жар. Он привык к комплиментам, но чтобы кто-то восхищался его ногами. Это было ново. Это было странно. И это было, чёрт возьми, приятно.

— Ты странная, — сказал он Мариссе, но голос его уже не был хриплым и обиженным. В нём появились нотки того самого тепла, которое он обычно прятал за ворчанием.

— Уж не страннее всей команды Лисов, — фыркнула Марисса. — Но я права.

Она поднялась с корточек, одернула юбку,  и встала прямо напротив Аарона. Теперь она смотрела на него сверху вниз.

— Вот, можешь взять меня за руки.

— Зачем? — спросил он, хотя уже знал ответ.

— Чтобы ты не упал, — просто ответила Марисса. — Второй раз. Давай, Аарон. Я же вижу — ты хочешь. Ты хочешь встать и пройтись. Ты хочешь доказать себе, что можешь. Не мне, не Кейтлин, не им, — она повела головой в сторону притихших девочек. — Себе. Так позволь мне просто подержать тебя за руки. Как подруга. Как твоя подруга.

Кейтлин, сидевшая рядом, вдруг почувствовала, как что-то сжалось у неё в груди. Не ревность. Нет. Что-то другое — тёплое, горьковато-сладкое, похожее на то чувство, которое возникает, когда видишь, как твои самые близкие люди вдруг становятся ближе друг к другу.

Аарон прикусил губу и долго смотрел на ладони Мариссы. Потом он поднял глаза на Кейтлин.

В её взгляде он прочитал всё: и «ты справишься», и «я здесь», и «я люблю тебя», и «иди, черт возьми, вставай, пока я не передумала и не засмеялась снова». И это было именно то, что ему было нужно. Он кивнул ей — едва заметно, одним движением головы, которое она поняла без слов, и повернулся к Мариссе.

— Держи крепче, — сказал он, вкладывая свои ладони в ее

— Я держу, — ответила Марисса, и пальцы её сомкнулись вокруг его пальцев — крепко, надёжно, по-настоящему.

— И не смейся, — добавил он.

— Не обещаю, — улыбнулась она.

Аарон вздохнул, собираясь. На этот раз он не хватался за подлокотник, не искал опоры в диване. Он смотрел только на Мариссу, на её руки, на её улыбку — и на Кейтлин, которая была где-то рядом, за спиной, и чьё молчаливое присутствие чувствовалось так же отчетливо, как ее дыхание.

Он перенес вес.

Туфли качнулись, но не подломились. Он выпрямил спину. Встал.

И понял, что на этот раз — стоит.

Марисса не отпускала его рук, и через тепло её ладоней он чувствовал, как она радуется — тихо, беззвучно, одной только улыбкой, которая стала шире, ярче, счастливее.

— Ты стоишь, — сказала она, и голос ее дрогнул.

— Стою, — подтвердил Аарон, и в голосе его было удивление — такое же чистое, как у ребёнка, который только что научился держать равновесие.

— А теперь иди, — сказала Марисса и сделала шаг назад, увлекая его за собой.

И Аарон пошёл, держа за руки черноволосую девушку с лисьими глазами, под взглядами пяти пар женских глаз и одного кота, который снова уснул, потому что люди — невыносимо скучные существа, когда речь идет не о еде.