Туча

Туча

Плавает говно в прорубе, а яхта, конечно, ходит. Попробуй, друг, узнай у Капитана, можно ли тебе поплавать, и точно весь день будешь сидеть на пирсе и пускать по воде блинчики. Я был маленьким мальчиком, когда впервые пришел в яхт-клуб “Падунская бригантина” на Братском море – знаменитое водохранилище в густой сибирской тайге, не единожды воспетое в песнях. Песни эти утверждали триумф человеческой воли и власть над природой и Богом. Перекроить реки и заставить весь мир плясать под дудку советского человека, гражданина новой мира. И пусть гражданин этот давно умер, я, маленький мальчик, в полной мере унаследовал этот мир.

Нам позволяли выходить в открытую воду только экипажем по двое и только на оптимисте — маленькой двухметровой яхте с одним парусом. Каждый день мы снаряжали её с напарником и выходили в плаванье. Когда погода не позволяла, то учились устройству паруса, морской науке и пили кефир.

Однажды я решил выйти в открытую воду один. Мне захотелось управлять и рулем, и парусом самому, держать стихию в руках. Один я рассчитывал развить высокую скорость, испытать это удивительное чувство в полной мере: восторг от того, как судно набирает ход. Яхта разгоняется и как будто парит над поверхностью воды, неясно до конца, плывёшь ты или летишь.

Я спросил у Капитана, можно ли мне выйти сегодня в поход одному. 

— Нет, Туча, тебе ещё одному рано, — ответил, не отвлекаясь от мотора Капитан. — Не спеши, наторей в морском ремесле, следующим летом попробуешь сам. Вот унесёт тебя к ГЭС и кобзда. А в тюрьму, Туча, из-за тебя садится тут никому не хочется, мы же за вас отвечаем, сам имей понимание.

Я сказал, что только чуть-чуть отойду от пирса, на небольшой зайду кружок и вообще буду держаться всё больше берега, но уговорить Капитана не вышло. 

Он поставил мотор, обтёр руки, повернулся ко мне и отрезал:

— Всё, Туча, сказано тебе, на первом году по одному не ходим. Тем более, смотри, — он указал на флюгер на крыше яхт-клуба, — ветер поднимается, сегодня может и по двое не выйдем.

И в самом деле, разговор был кончен, Капитан ушёл, а я один остался на пирсе.

Прозвище Туча мне дали, потому что всегда стремглав несся получать полдник, также же стремительно и дерзко, как чёрная, дождевая туча настигает в море яхтсмена. Я неотвратимо настигал булочку и кефир и не оставлял им ни единого шанса. В моём чреве погибло не меньше булочек, чем в мировом океане судов, такая уж у меня судьба, тут ничего не поделаешь. 

Ну а раз уж мы заговорили о еде, то приближалось время обеда. Ровно в 12 часов, каждый день к нам в детский лагерь парусного спорта приезжал старый автобус “Лиаз” такой неестественно выпуклой формы, такой нелепый, что складывалось впечатление, что в нём пёрнул представитель внеземной цивилизации, и автобус раздуло. Он вёз нас в столовую, а я смотрел в окно и воображал, что это не автобус, а космический аппарат.

Однако не в этот раз. Сегодня я никуда не поеду и мечтать ни о чём не стану. Пора действовать. Обиженный и угнетённый, но полный решимости, я спрятался под перевернутый корпус яхты, накрыв им себя, как будто это мой панцирь. Меня поискали немного для порядка, недосчитавшись фамилии при посадке детей в автобус, но все были голодны и быстро смирились с пропажей. 

— Хули с ним сделается, — сказал Капитан и скомандовал водителю космического корабля лететь в столовую. 

Мне только это было и нужно. Как только автобус уехал, я вылез из своего панциря и принялся снаряжать себя к походу в открытое Братское море, триумф человека нового времени, воспетое в песнях рукотворное чудо. 

Когда делаешь это каждый день, готовишь яхту к походу быстро. Я мигом снарядил своего оптимиста и, потирая руки, уселся внутри. Отдав швартовы, начал грести рулём, пытаясь поймать ветер. Восторгу моему не было предела, ветер поднялся умеренно сильный, и парус надулся, как щёки у белки, лихо потащив яхту вперёд по курсу. Скорость набралась приличная, я сидел на бортике и аккуратно подруливал, крепко набивая шкот. Да, я унаследовал этот мир!

Доведённое до предела возбуждение, отодвинуло все прочие чувства и мысли на второй план, всё затмило собой и как бы выбелило фон. Ничего не было кроме этого чувства. Запахи Братского моря и звуки летящей одинокой яхты кружили мне голову, я представлял себя капитаном Бладом из романов Рафаэля Сабатини — бесстрашным покорителем морских стихий. И пусть на груди у меня ещё не было ни волоска, в ней, тысяча чертей, билось храброе сердце! 

Не обращая внимания на ход судна, скорость и направление ветра, я весь отдался удовольствию управления парусом, абсолютной свободе движения, отсутствию рамок, этим всем морским запахам и звукам, брызгам на моём лице, одиночеству, сознанию собственной храбрости.

Оглянувшись назад я понял, что пристань практически скрылась из вида, осознал, что двигаюсь очень быстро, и что меня неотвратимо несет из бухты, как тучу по небесам, а что там, в большой воде, я не знал. Мне казалось, что там мировой океан, и подстерегает на каждом углу куча опасностей. Куда я в этот большой мир со своим оптимистом? И стало мне жутко страшно. Я почти сразу начал паниковать, кричать и чуть было даже не обоссался в штаны. Эх ты, тоже мне, капитан Блад! Мочевой пузырь, отставить панику! Закрепить шпринг!

У страха, конечно, глаза велики, и я представлял ясно, как меня сейчас унесёт далеко в море и перерубит турбинами гидроэлектростанции. Или ещё пуще — по бесконечным сибирским рекам, которые пронизывают всю землю и похожи, если смотреть на карту, на покрасневшие капилляры в глазах уставшего человека. Снесёт куда-то, где я заживо замерзну, мучительно, с наступлением ночи. Такой резкой была перемена в моём настроении — от восторга к ужасу, от храбрости к страху. Бывают такие дни, когда в одну секунду ясное небо и яркое солнце исчезают, и начинается страшная, чёрная буря. Такой день я прожил в переносном смысле, и переносил я это непросто.

Пристань давно скрылась из вида, стало совсем не видно берега. Сотовых телефонов не было в те времена — в сотах только мёд был, продавался на рынке, а телефоны только обычные были, и то не у всех, примерно у половины. И на берегу никого не было, чтобы меня хватиться. А яхту несёт что пиздец, аж подбрасывает, и ветер не мне на руку, развернуться не получается, как ни дёргайся. 

Идти против ветра — лавировать — я не умел. Получается что всё, приплыл, конец здесь нашего путешествия, всем покинуть судно, можете дальше не читать! Сгину ещё молодым — не писать мне в будущем весёлых историй, не разбивать сердец милым дамам. Эх! Не учить теперь владельцам баров детей в университетах благодаря моей любви к спиртному. Нет у них будущего, как и у меня, кроме вот этой бескрайней, разлившейся вокруг безысходности. 

Казалось бы, что моя смерть изменит? Ну, утонул пухлый пацан в Братском водохранилище — пусть, сам виноват, похороним, а способностей в нём мало было,  пороху не изобретёт. Эй! Это, вы, погодите! Погодите! Придержите коней! А может статься, что я хожу в бар, каждый день пью пиво, а владелец бара аккуратно отправляет сыну своему в Марсель переводы, чтобы тот мог купить себе колбасу мясную и внести плату за общежитие, а потом окончить университет и сочинить такую симфонию, которая будет смягчать сердца людей столетиями и останавливать пальцы от нажатия на спусковой крючок. Кажется мне теперь, что нет в мире ничего бессмысленного, просто смысл может быть для вас неочевидным, дурни. Ладно уж, дочитывайте, раз так, до конца.

Тем временем, небо сгустилось тучами в горячий гудрон. Начался проливной дождь. Паника во мне росла и заполняла всё пространство внутри, выталкивая все иные чувства и мысли. Яхту всё быстрее несло из бухты; выпустив из рук руль, я уселся на дно судна и зарыдал так громко, что и теперь эти стенания встали у меня дурным послевкусием в ушных раковинах.

Прорыдавшись, замёрзнув и промокнув до нитки, я решил что-то предпринять. Сел на левый борт и решительно взял управление рулём. Идея была в том, что, приняв нужный крен, получится развернуться, а там уже можно будет грести рулём против ветра. Накренясь на левый борт и со всей силы подав руль вправо, я сменил галс, парус перебросился на противоположный борт, и, так как ветер был порывистый, я не успел нагнуться, и меня сильно ударило железным гиком по голове. У меня потемнело в глазах, и я свалился с борта в воду. Очнувшись от холода воды и оглянувшись по сторонам, я увидел водную гладь, которую пронизывали копья дождя. Нет, не капли, копья, всё именно так, вот вам крест. Красивая и трагичная картина, как сцена казни Христа.

Спасательного жилета на мне, к слову, не было – их выдавал Капитан перед общим выходом в плаванье, а я ведь был в самовольной отлучке, так что какой уж мне жилет, на теле всего одежды — трико “Боруссия Дортмунд” да футболка с номером восемнадцать.

Я начал рыдать и паниковать, погружаясь под воду; пухлое моё тело шло ко дну, я брыкался и дёргался, мне ужасно хотелось вздохнуть. В глазах почернело ещё больше. Оказалось, что темнота может быть разной: темнота до этого и вовсе не была тёмной по сравнению с тем, что я не вижу сейчас. Я как будто удалялся дальше от мира, продвигался в ту область бытия, которая мало того, что неведома человеку, непознаваема органами чувств вовсе.

И казалось, что помощи прийти ниоткуда. Трагичный конец, нелепая смерть, ненаписанная симфония.

Может быть, я тогда и совсем утонул в той чёрной, холодной воде, если не мог всё изменить посредством слова. Не зря ведь оно лежит в основе всего и было в начале начал. Я пишу сейчас этот текст, и в моей голове звучит: “Успокойся, не дёргайся”. Это единственная мысль пульсирует во мне, я чувствую её во всём теле, как судорогу. Паника отступает. Я перестаю дёргаться, замираю на месте и просто медленно всплываю на поверхность воды. Глубокий вдох, затем яростный крик, вперемешку с кашлем. 

У меня болит голова так сильно, как не болела никогда раньше и никогда не будет болеть в будущем. И я сам не пытаюсь понять, что из этого уже было, и что ещё будет; на данный момент будущее и прошлое — всё один хуй. Между мной тогда и сейчас исчезает разница, у меня по-прежнему болит голова. Всего, чего только хочется, чтобы она перестала болеть — эта мучительная боль разливается по всему телу, и такое ощущение, что никакого тела нет вовсе, одна боль, вливающаяся в воду. Я стал только болью и больше ничем.

Обессиленный, барахтаясь на поверхности, я увидел приближающийся катер. Через мгновение Капитан вытащил меня, ухватив за подмышки. Он песочил меня на чём свет стоит, но слова сливались в гул, и я их не мог разделить — этот гул вплетал в себя ветер, дождь, гром и хрипение мотора. Я свалился на борт и потерял сознание. Уходящее в глубины небытия сознание вытолкнуло на поверхность последнюю мысль: спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Смысл этих слов я понял только теперь.