Тряпка и документы

Три дня. Габи проработал еще три смены, и за это время Нико Хюлькенберг не появился в ресторане ни разу.

И это было хорошо. Правда. Отлично. Замечательно.

Тогда почему Габи каждый раз, когда открывалась дверь, поднимал голову, ожидая увидеть серо-зеленые глаза? Почему он каждую ночь вытаскивал из кармана шелковый платок, разглядывал вышитые инициалы и вдыхал запах, который уже начинал выветриваться?

— Ты псих, — сказал ему отражение в зеркале общежития. — Ты влюбился в богатого мужика, который даже не помнит твоего имени.

— Он помнит, — возразил Габи вслух, глядя на отражение. — Он назвал меня по имени.

— Он мог прочитать на твоем бейджике.

Габи замолчал. Отражение было право.

Общага встретила его привычным запахом дешевого кофе и старого ковра. Комната на четверых — две кровати, два стола, вечно работающий чайник и сосед Маттео, который сейчас сидел на подоконнике и жевал пиццу, глядя в телефон.

— Ты чего такой кислый? — спросил Маттео, не отрываясь от экрана. — Опять менеджер орал?

— Нет, — Габи бросил рюкзак на кровать. — Просто устал.

— Слушай, я тут видел новости, — Маттео заговорщицки понизил голос. — Ты знаешь, кто у вас там ужинал? Хюлькенберг. Тот самый, что купил пол-Милана. Я слышал, у него жена — бывшая модель. Валентина Де Росси. Из старой аристократической семьи. Бриллианты, яхты, всё такое.

Габи скривился. Де Росси. Звучало еще более надменно, чем она выглядела.

— Она была с ним, — буркнул Габи. — Я разбил бокал у их стола.

Маттео поперхнулся пиццей.

— Ты что?! И тебя не уволили?

— Нет. Он... он дал мне платок.

— Кто? Хюлькенберг?

Габи кивнул. Маттео уставился на него с подозрением.

— Габи, слушай... Ты уверен, что он просто дал тебе платок? Может, он на тебя глаз положил? Эти богатые стариканы любят молоденьких мальчиков.

— Во-первых, ему меньше сорока, а не шестьдесят. Во-вторых, он был с женой. В-третьих, заткнись.

Маттео поднял руки в примирительном жесте.

— Ладно-ладно. Я просто волнуюсь. Ты у нас наивный, как котенок. Еще втюхаешься в кого-то, кто разобьет тебе сердце.

Габи не ответил. Он отвернулся к стене и уставился в потрескавшуюся штукатурку.

Слишком поздно, Маттео. Я уже втюхался.

____________

В ту же ночь, пока Габи ворочался на скрипучей кровати в общаге, Нико Хюлькенберг сидел в своем кабинете на сороковом этаже небоскреба в центре Милана.

Вокруг него был стекло и сталь. Город внизу горел тысячами огней, но Нико не смотрел на него. Он смотрел на тонкую папку на своем столе.

На обложке было написано: «Бортолето Габриэль». И ниже — «Объект наблюдения».

Он открыл папку.

Первая страница: фотография. Габи на фоне ресторана. Он улыбался кому-то за кадром — не Нико, нет, смена еще не началась. Смешная улыбка, чуть кривая, с ямочками на щеках. Молодой. Наивный. Красивый.

Нико провел пальцем по сгибу папки. В его груди зашевелилось что-то темное и требовательное.

Он перелистнул страницу.

Габриэль Бортолето. 21 год. Студент второго курса архитектурного факультета Миланского политехнического университета. Средний балл — 4.8 из 5. Стипендия — минимальная. Родители: мать — домохозяйка, отец — водитель грузовика. Живут в Неаполе. Финансовое положение — критическое. Арендует койко-место в общежитии на окраине. Долг перед университетом — 3400 евро.

Нико нахмурился. Долг. Всего три с половиной тысячи. Смешная сумма. Меньше, чем он тратил на ужин в «La Verita». Но для этого мальчика она была катастрофой.

Он перевернул еще одну страницу.

Социальные связи: близких отношений нет. Друзья — Маттео Риччи (сосед по комнате), одногруппники. Романтических партнеров не зафиксировано. Предпочтения — не установлены.

Нико усмехнулся. Предпочтения не установлены. Его детектив, синьор Моретти, был педантичным человеком. Он собирал информацию, как коллекционер — марки. Но некоторые вещи не могли быть записаны в отчете.

Нико помнил взгляд Габи. Тот испуганный взгляд снизу вверх, когда бокал разбился. Помнил, как дрожали его пальцы. Как кровь капнула на мрамор. Как он сжал платок, словно это было сокровище.

И помнил свое собственное сердце, которое пропустило удар в тот момент, когда Габи поднес платок к лицу.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Нико, захлопывая папку.

В кабинет вошел адвокат. Высокий, сухой человек в очках с тонкой оправой. Синьор Ринальди. Он нес кожаную папку, набитую документами, и выглядел так, будто собирался сообщить о смерти близкого родственника.

— Синьор Хюлькенберг, — начал он, садясь напротив. — Вы вызвали меня по срочному делу. Я полагаю, речь идет о брачном контракте?

— Да, — Нико откинулся в кресле, сложив руки на груди. — Я хочу пересмотреть условия.

Ринальди поправил очки.

— Прошу прощения, но брачный контракт с синьорой Хюлькенберг был подписан восемь лет назад.... Любые изменения требуют ее согласия. Или судебного разбирательства, которое...

— Я не хочу изменять контракт, — перебил Нико. — Я хочу переоформить активы.

Ринальди замер.

— Прошу прощения?

— Я хочу переписать основные активы корпорации на другое физическое лицо.

Адвокат медленно снял очки и протер линзы. Это был жест, который Нико знал хорошо. Ринальди делал так, когда не верил своим ушам.

— Синьор Хюлькенберг... я должен вас предупредить. В случае развода синьора Валентина имеет право претендовать на значительную часть. Если вы начнете выводить активы без ее ведома...

— Это не развод. Пока.

— Тогда зачем...

Нико открыл папку с надписью «Бортолето Габриэль» и протянул адвокату фотографию. Ринальди взял ее с таким видом, будто она могла взорваться.

— Кто это?

— Его зовут Габриэль Бортолето, — спокойно сказал Нико. — Он студент. Ему двадцать один год. Он должен университету три тысячи четыреста евро.

Ринальди смотрел на фотографию, затем на Нико, затем снова на фотографию.

— Синьор Хюлькенберг... Вы хотите сказать, что собираетесь переписать состояние империи на этого... студента?

— Именно.

Тишина. Ринальди открыл рот, закрыл, потом снова открыл.

— Это... это безумие, синьор. Простите меня за прямоту, но это безумие. Вы даже не знаете этого человека!

— Я знаю, что он честный, — ответил Нико. — Я знаю, что он не взял бы лишнего, даже если бы ему предложили. Я знаю, что он не врет. Я видел его глаза.

— Вы видели его глаза?!

— Ринальди, — голос Нико стал жестким. — Я не прошу вашего разрешения. Я прошу вас сделать так, чтобы это было законно.

Адвокат глубоко вздохнул. Он был стар, сед и привык к странностям своих богатых клиентов. Но это было за гранью.

— У вас есть план? — спросил он наконец.

— Да. Мы переоформляем активы постепенно. В течение трех месяцев. Доля за долей. Через подставные компании, через фонды. Чтобы Валентина ничего не заметила. К тому времени, как она поднимет вопрос о разводе, у нее не останется ничего, кроме дома в Милане и личного счета.

— А если этот молодой человек откажется? Или... или окажется не тем, кем вы его считаете?

Нико улыбнулся. Эта улыбка была холодной и расчетливой.

— Он не откажется. Потому что я не скажу ему. Пока. Я хочу, чтобы он полюбил меня — по-настоящему, без денег. А когда придет время, я просто положу ему в руки документы и скажу: «Это твое. Ты заслужил». И он не сможет отказаться, потому что к тому моменту он будет моим.

Ринальди покачал головой.

— Синьор, вы играете в опасные игры.

— Я всегда играю в опасные игры, — ответил Нико, беря фотографию Габи и кладя ее обратно в папку. — Но в этой игре я не могу проиграть. Я слишком долго ждал того, кто заставит меня чувствовать.

Он посмотрел на адвоката.

— Начинайте завтра. Я хочу видеть первые документы через неделю.

Ринальди поднялся, собирая папки.

— Как скажете, синьор. Но я должен предупредить: если синьора Валентина узнает...

— Не узнает, — отрезал Нико. — Она слишком занята собой, чтобы замечать что-то за пределами своего отражения.

Когда адвокат ушел, Нико снова открыл папку и достал фотографию. Он смотрел на улыбку Габи — кривую, с ямочками, такую теплую и живую.

— Ты даже не знаешь, что уже стал моим, — прошептал он. — Но скоро узнаешь.

Он положил фотографию в нагрудный карман пиджака — туда же, где раньше лежал шелковый платок.

Завтра он снова придет в «La Verita». И этот раз будет другим.