Трускавец

Раз в году или, может быть, раз в два года, мама уезжала на лечебный курорт. Обычно это был Трускавец. Городок в Львовской области Украины. Мама возвращалась отдохнувшей, поздоровевшей и повеселевшей, поэтому мы все очень любили Трускавец — город, где никто из нас не был, мы любили его, то место, в котором нашей маме было хорошо. Но как мы тосковали, когда она была в отъезде!

На отрывном календаре мы отмечали день, когда мама вернётся. И каждый день считали, сколько ещё осталось листиков. Мы скучали по маме, мы не понимали, как можно без неё жить.

Папа готовил нам завтраки. Жарил колбасу. Или яичницу. Иногда вбивал яйца в колбасу, и получалась жареная колбаса с яйцами. Завтраки от папы были очень жирными, вкусными и питательными, но мы всё равно скучали по маме. Папа всё время, пока мамы не было, не пил. Потому что на нём была большая ответственность — дети. Когда мама возвращалась, он немедленно начинал праздновать. Однажды он начал праздновать чуть раньше, за день до того, как мама вернулась. Папа встречал маму добрый и пьяный. Но мама была недовольна им, и папа чувствовал себя виноватым.

Из Трускавца мама привозила фотографии. На них было нарисовано фотохудожником — Трускавец. Так что не ошибёшься. Мама на этих фотографиях в роскошной шубе и большой меховой шапке. Это был зимний курорт. И ещё керамику. Какую-то особенную, сувенирную. Мама привозила её на память. Керамика была в виде каких-то загогулин и не имела никакой практической пользы. Просто для красоты.

На Львовщине не очень любили русских, но мама быстро научилась балакать на западенской мове и сходила там за свою. У мамы там появлялись подруги, и потом они переписывались, писали друг другу письма и посылали открытки. В Шали у мамы не было подруг.

Может быть, только медсестра тётя Дуся.

Тётя Дуся жила рядом с нами в ПП-2, она иногда ставила маме уколы и приходила, когда маме было плохо. И мама тоже ходила к ней. И они гуляли или сидели вместе. А больше подруг у мамы не было.

Нет, была тётя Вера, мы дружили семьями. И мама моей одноклассницы Беллы, с ней они были коллегами-учителями. Но всё равно, маме не хватало подруг, поэтому она знакомилась там, в Трускавцах, и потом переписывалась.

А больше мама никогда надолго от нас не уезжала. Только в Трускавец, раз в два года, хотя, наверное, реже. Всего несколько раз она побывала в Трускавце. Расставались же мы с мамой, когда её клали в больницу. А это случалось чаще, чем Трускавец.

Трускавец был светлой далёкой сказкой. А больница нет.

Первый раз я приехал в Москву, когда мама лежала в больнице. Мы приехали с отцом, я был школьником, а больше я почти ничего не помню. Большие дома, корпуса больницы. Где мы ночевали, что мы там делали, зачем вообще поехали? Всё в тумане. Было просто страшно, что мама вот-вот умрёт.

Однажды мама лежала в шалинской больнице, папа сварил куриный бульон и отправил меня с кастрюлей к маме. Или это не папа сварил, а сестра? Почему папа не отвёз меня с бульоном на своей машине? Не знаю. Но я шёл с тяжёлой сумкой, в которой была кастрюля с бульоном, замотанная полотенцем, и бульон проливался, и полотенце желтело от жира. А я чувствовал себя очень важным и нужным. Я несу бульон, чтобы покормить маму, мама покушает бульон и поправится.

Больше никогда в жизни я не чувствовал себя таким нужным и важным.

Сейчас я чувствую себя совершенно не важным и никому не нужным. Мне кажется, я занимаю чьё-то место. Но со временем я занимаю всё меньше и меньше места. Я как бы уменьшаюсь. Я теперь не занимаю места рядом ни с какой женщиной, с ними рядом другие, которые, наверное, лучше, чем я. Я не играю в политику, и без меня хватает кандидатов в депутаты всех уровней. Не пишу колонок в газеты, там толпится очередь колумнистов, умеющих быть более яркими и актуальными. Я всё ещё пишу книги, но мои книги почти не занимают места на полках магазинов. Они быстро кончаются, а новых не заказывают — некуда поставить. На полках много книг, ярких, интересных, новых. Человек сейчас должен сам быть своим мерчендайзером, он должен поставить себя на самое видное место. А я не хочу. Мне нужен мой маленький уголок с диваном, чаем и томиком Мишеля Уэльбека. Но и его я занимаю не по праву, а так, по недосмотру вселенной.

Я хотел бы когда-нибудь приехать в Трускавец. Но теперь это можно сделать только на танке.Раз в году или, может быть, раз в два года, мама уезжала на лечебный курорт. Обычно это был Трускавец. Городок в Львовской области Украины. Мама возвращалась отдохнувшей, поздоровевшей и повеселевшей, поэтому мы все очень любили Трускавец — город, где никто из нас не был, мы любили его, то место, в котором нашей маме было хорошо. Но как мы тосковали, когда она была в отъезде!

На отрывном календаре мы отмечали день, когда мама вернётся. И каждый день считали, сколько ещё осталось листиков. Мы скучали по маме, мы не понимали, как можно без неё жить.

Папа готовил нам завтраки. Жарил колбасу. Или яичницу. Иногда вбивал яйца в колбасу, и получалась жареная колбаса с яйцами. Завтраки от папы были очень жирными, вкусными и питательными, но мы всё равно скучали по маме. Папа всё время, пока мамы не было, не пил. Потому что на нём была большая ответственность — дети. Когда мама возвращалась, он немедленно начинал праздновать. Однажды он начал праздновать чуть раньше, за день до того, как мама вернулась. Папа встречал маму добрый и пьяный. Но мама была недовольна им, и папа чувствовал себя виноватым.

Из Трускавца мама привозила фотографии. На них было нарисовано фотохудожником — Трускавец. Так что не ошибёшься. Мама на этих фотографиях в роскошной шубе и большой меховой шапке. Это был зимний курорт. И ещё керамику. Какую-то особенную, сувенирную. Мама привозила её на память. Керамика была в виде каких-то загогулин и не имела никакой практической пользы. Просто для красоты.

На Львовщине не очень любили русских, но мама быстро научилась балакать на западенской мове и сходила там за свою. У мамы там появлялись подруги, и потом они переписывались, писали друг другу письма и посылали открытки. В Шали у мамы не было подруг.

Может быть, только медсестра тётя Дуся.

Тётя Дуся жила рядом с нами в ПП-2, она иногда ставила маме уколы и приходила, когда маме было плохо. И мама тоже ходила к ней. И они гуляли или сидели вместе. А больше подруг у мамы не было.

Нет, была тётя Вера, мы дружили семьями. И мама моей одноклассницы Беллы, с ней они были коллегами-учителями. Но всё равно, маме не хватало подруг, поэтому она знакомилась там, в Трускавцах, и потом переписывалась.

А больше мама никогда надолго от нас не уезжала. Только в Трускавец, раз в два года, хотя, наверное, реже. Всего несколько раз она побывала в Трускавце. Расставались же мы с мамой, когда её клали в больницу. А это случалось чаще, чем Трускавец.

Трускавец был светлой далёкой сказкой. А больница нет.

Первый раз я приехал в Москву, когда мама лежала в больнице. Мы приехали с отцом, я был школьником, а больше я почти ничего не помню. Большие дома, корпуса больницы. Где мы ночевали, что мы там делали, зачем вообще поехали? Всё в тумане. Было просто страшно, что мама вот-вот умрёт.

Однажды мама лежала в шалинской больнице, папа сварил куриный бульон и отправил меня с кастрюлей к маме. Или это не папа сварил, а сестра? Почему папа не отвёз меня с бульоном на своей машине? Не знаю. Но я шёл с тяжёлой сумкой, в которой была кастрюля с бульоном, замотанная полотенцем, и бульон проливался, и полотенце желтело от жира. А я чувствовал себя очень важным и нужным. Я несу бульон, чтобы покормить маму, мама покушает бульон и поправится.

Больше никогда в жизни я не чувствовал себя таким нужным и важным.

Сейчас я чувствую себя совершенно не важным и никому не нужным. Мне кажется, я занимаю чьё-то место. Но со временем я занимаю всё меньше и меньше места. Я как бы уменьшаюсь. Я теперь не занимаю места рядом ни с какой женщиной, с ними рядом другие, которые, наверное, лучше, чем я. Я не играю в политику, и без меня хватает кандидатов в депутаты всех уровней. Не пишу колонок в газеты, там толпится очередь колумнистов, умеющих быть более яркими и актуальными. Я всё ещё пишу книги, но мои книги почти не занимают места на полках магазинов. Они быстро кончаются, а новых не заказывают — некуда поставить. На полках много книг, ярких, интересных, новых. Человек сейчас должен сам быть своим мерчендайзером, он должен поставить себя на самое видное место. А я не хочу. Мне нужен мой маленький уголок с диваном, чаем и томиком Мишеля Уэльбека. Но и его я занимаю не по праву, а так, по недосмотру вселенной.

Я хотел бы когда-нибудь приехать в Трускавец. Но теперь это можно сделать только на танке.