Трофей

Месяц.

Тридцать дней, которые Лолита провела как в аду, только ад этот был не снаружи, а внутри. Она не выходила на его сторону леса — туда, где воздух пах предательством и где каждый камень помнил их драки. Она брала воду из бочек: ржавую, с привкусом жести, и пила её маленькими глотками, сидя у тлеющего камина, её лишь пару раз выворачивало от ржавчины,но она уже привыкла. Она ставила силки прямо у порога и проверяла их ночью, когда звёзды глядели с неба холодными, равнодушными глазами.

Она перестала плакать на третью ночь. Слёзы кончились. Осталась только сухая, колючая решимость, как ледяная корка на снегу, которая режет лапы зверю, но не проваливается.

Мейсон сначала насторожился. Он ждал её у реки — сидел на камне, делая вид, что чистит арбалет, а сам вглядывался в тени между соснами. Ждал. Но она не приходила. Неделя, вторая, третья — и напряжение начало спадать. Он решил, что сломал её. Что та безумная искра, которая делала Лолиту опасной, наконец погасла под тяжестью горя, голода и унижения.

Он ошибался. Ведь Лолита не сломалась. Она собралась. Впервые в жизни.без истерик, без срывов, без дрожи в руках. Она перебирала в памяти каждый их разговор, каждую драку, каждый взгляд, брошенный украдкой. Она поняла простую вещь: с этим человеком нельзя договариваться. С ним нельзя мириться. С ним можно только кончить. Раз и навсегда.

Она ждала, как кошка у мышиной норы, — терпеливо, беззвучно, с бесконечным запасом времени. Следила за его привычками: когда уходит к северным ловушкам, когда возвращается, когда пьёт, когда ослабляет бдительность. Запоминала. Анализировала. Готовилась. Она достала из подвала в самом тёмном углу большой кувшин с горлышком и заткнут пробкой, там был самогон который был там не одну десятилетию.

И в один из вечеров — когда небо затянуло свинцовыми облаками, а лес затих в предчувствии первого снега — она надела своё единственное чистое платье, взяла бутылку самогона, припрятанную на самый чёрный день, и пошла к его каюте.

***

Мейсон сидел у камина, когда услышал шаги на крыльце. Три лёгких шага — уверенных, почти беспечных. Он схватил арбалет, но не взвёл: чутьё подсказывало, что это не нападение. Слишком медленно. Слишком открыто.

Дверь отворилась без стука,но с скрипом.

Лолита вошла, и он едва узнал её. Не потому что она изменилась внешне: всё те же впалые щёки, синие тени под глазами, шрамы, которые она больше не прятала. Но в ней появилось что-то новое. Странная, змеиная мягкость. Покорность, которая была слишком совершенной, чтобы быть настоящей, но выглядело также по настоящему,но и не привычно для него.

Она не смотрела волчонком, готовым вцепиться в глотку. Она смотрела… устало. Почти примирительно.

— Здратсвуй, — сказала она тихо. В руках была бутылка. Старая, с полу стёртой этикеткой, которую она когда-то подобрала у разбитой машины на лесной дороге, а затем вымыла как могла и налила туда самогона. — Можно войти?

Мейсон не опустил оружие.

— Ты нарушаешь границы. Сама же говорила про это, не так ли?

— Я пришла не воевать. — Она сделала шаг, поставила бутылку на стол. — Хочу поговорить. По-человечески.

Он молчал, разглядывая её. Искал подвох — нож за поясом, заточку в рукаве. Но она была безоружна, насколько он мог видеть. Футболка, а вместе с ней елового цвета юбка до колен облегало её похудевшее тело,но всё также мягкое как у Венеры, не оставляя места для оружия. Только бутылка. Только она сама.

— О чём же? — спросил он, опуская арбалет, но не убирая с колен.

— О том, что произошло. — Лолита села на край его стола, не спрашивая разрешения. — О Лейме. О нас. О том, что я была дурой.

Мейсон выгнул бровь.

— Продолжай.

— Ты был прав. — Её голос дрогнул, ровно настолько, чтобы звучать искренне. — Я не контролировала себя. Мои кошмары управляли мной. Лейм заплатил за моё безумие. Не ты его убил. Я.

Она опустила глаза, и Мейсон увидел, как дрожат её ресницы. Искренне? Или это лишь искусная игра? Ему было всё равно. Её слова, или то, что он принимал за правду, были слишком сладки, чтобы отказываться.

— Я думала об этом весь месяц. — Лолита подняла взгляд, и в её глазах блеснуло что-то влажное. — И поняла: ненависть не вернёт его. А ты… ты единственный здесь, кто понимает, каково это — жить в лесу одному. Нести то, что несешь. Знаешь, каково это — когда руки по локоть в крови, и ты не знаешь, чья она.

Она взяла бутылку, откупорила зубами: ловко, по-звериному. Сделала большой глоток, не отрывая от него глаз, и протянула ему.

— Я хочу начать заново, Мейсон. Без войны. Без договоров, которые мы всё равно нарушаем. Просто… два человека. В одном лесу. Мы всё равно остались одни в этом жемтоком мире среди городских невежд и зверей.

Мейсон смотрел на неё долгую минуту. Взвешивал. Нюхал воздух — от неё пахло потом, страхом и чем-то ещё, чему он не сразу нашёл название. Отчаянием. Или тем, что очень на него похоже.

Он взял бутылку и ухмыльнулся.

Они сели за стол и налили себе по стопку самогона.

Они пили молча.

Сначала просто так — сидя напротив друг друга, разделённые столом и годами взаимной ненависти. Потом Мейсон расслабился. Не полностью — он никогда не расслаблялся полностью, это было бы самоубийством. Но достаточно, чтобы отставить арбалет в угол и откинуться на спинку стула, а затем вовсе обнаглеть и сесть на своё кресло с шкурой белоснежного цвета и похлопал по мягкому подлокотнику.

Лолита лишь покорно села на подлокотник,слегка заправляя юбку чтобы не сдвигалась ткань к бёдрам, наполняла его стопку снова и снова. Она пила сама — маленькими глотками, следя, чтобы её зрачки оставались ясными, а речь — внятной. Самогон жёг горло, но она давно научилась не чувствовать боли.

Мейсон пил жадно, как человек, который забыл вкус компании. Он смотрел на неё, и в его взгляде впервые не было ни презрения, ни насмешки. Только усталое любопытство.

— Забавно, — сказал он, когда язык начал заплетаться. — Ты должна меня ненавидеть. Я ведь бог в твоих глазах, а ты явно богов не любишь.

— Я и ненавижу, — ответила она легко, почти весело. — Но это так утомительно. Не находишь?

Она подвинулась ближе, вплотную, касаясь плечом его плеча. Мейсон не отстранился. Алкоголь тёк по венам, размягчая суставы и притупляя инстинкты. Он смотрел на её профиль — острый нос с большим кончиком, губы были и не тонкие, и не пухлые, шрамы на щеках были как звёзды, которые стали частью её лица, как трещины на старой иконе, — и думал о том, какая она странная. Некрасивая. Сломанная. Опасная.

И почему-то притягательная, но уже не так как запретный плод, скорее как откусившее яблоко, которое хочется доесть до косточек.

— Ты пьянеешь, — заметила она, наклоняясь ближе.

— А ты нет, — ответил он, прищурившись.

— Я давно привыкла, но хотела бы. — Её пальцы легли на его руку: холодные, сухие, с длинными ногтями, которые она в эту ночь подточила особенно остро. — Успокойся. Я не кусаюсь. Сегодня точно.

— А завтра?

— Завтра решу завтра.

Она улыбнулась — впервые за долгое время. Улыбка была кривой, неловкой, почти детской. И Мейсон, который разучился отличать ложь от правды, потому что слишком долго жил в мире, где никто не пытался его обмануть, купился.

Не на улыбку. На иллюзию.

На мимолётную веру в то, что можно не быть врагами. Хотя бы одну ночь.

Когда она поцеловала его — сухими, потрескавшимися губами, пахнущими самогоном и лесной землёй, — он ответил. Не потому что хотел. А потому что это было проще, чем думать.

Лолита вела себя так, как он не ожидал. Она не боролась. Не подчинялась. Она была… рядом. Тёплой, живой, настоящей. Её руки скользили по его спине, плечам, шее — мягко, почти нежно. И в этой нежности было что-то неправильное, но Мейсон не хотел это анализировать.

Она была как настоящая.

И это было самым жестоким обманом.

Он уснул быстро — алкоголь, усталость и непривычное расслабление смешались в одну тягучую, тёмную волну. Дыхание стало ровным, глубоким, веки отяжелели. Мейсон провалился в сон без сновидений, впервые за много недель чувствуя что-то похожее на покой. Перед тем как провалиться, тот подошёл к своей койке деревянной и улёгся на него, а ладонью всё также подзывал её присоедениться.

Лолита лишь легла боком и ждала.

Она лежала рядом, не двигаясь, слушая его дыхание — как оно замедляется, как становится тише, как тело теряет напряжение. Она считала удары его сердца — сначала частые, потом всё реже, реже. Она ждала час. Два. Пока луна не проползла по небу от одного окна до другого. Пока тени не сменили направление, а угли в камине не покрылись пеплом.

Потом она открыла глаза.

Никогда ещё её сознание не было таким ясным. Никогда ещё руки не были такими твёрдыми.

Она медленно, бесшумно выбралась из постели. Босая ступила на холодный пол — доски не скрипнули, потому что она знала, куда наступать, какими звериными тропами ходить в чужом логове. Прошла к печи, где на полке, в чехле из грубой кожи, лежал его скрамасакс с рукоятью из то ли медвежьих костей,то ли человеческого бедренного костя вместе с деревом.

Мейсон чистил его прошлым вечером. Смазывал маслом, пробовал лезвие большим пальцем — и забыл убрать. Небрежность. Уверенность. Смертельная ошибка.

Лолита вытащила клинок.

Лезвие было длинным, тяжёлым, с односторонней заточкой — таким перерубают сухожилия и отделяют голову от позвоночника одним ударом. Она провела пальцем по стали — остро. Хорошо.

Она вернулась к постели. Встала над Мейсоном, глядя на его лицо: спокойное, почти безмятежное, лишённое той хищной усмешки, которая делала его таким отвратительным при жизни. Во сне он выглядел почти человеком.

Почти.

Она взяла верёвку под его кроватью: толстая, плетённая туго и крепкой. Она им завязала его руки друг к другу на коротком расстоянии, ведь тот спал так, что локти были повёрнуты слешка в разные стороны, а она их завязала так,чтобы их обратно не повернуть и не согнуть.

— Ты был вовсе не прав, — прошептала она, и голос её был тих, как треск первой льдины. — Никогда. Ты просто был сильнее. Но сила не делает правым.

Она подняла нож одной рукой — тяжело, торжественно, как когда-то женщина на старой картине, которую она видела в пыльном альбоме. Юдифь. Олоферн. Палач и жертва.

— Это за Лейма, — беззвучно выдохнула она. — И за меня. И за каждую тварь, которую ты убил только потому, что мог.

Ударный взмах был совершен.

Один. Точный. Меж шейных позвонков, туда, где кости тоньше, где нож входит с влажным, чавкающим звуком — как топор в шею альбиноса, как стрела в тело оленя, как его пальцы в её плоть месяц назад.

Кровь брызнула не сразу.

Мейсон открыл глаза и хотел подскочить с кровати,но Лолита своей второй рукой схватилась за его полуседые волосы и прижала к постели и продолжала двигать ножом как кухонным, которым пытаются разрезать шею зверю.

Секунда задержки — мир замер, луна за окном моргнула — а потом хлынула тёплой, густой волной, заливая подушку, одеяло, её руки, её лицо. Лолита не отшатнулась. Она стояла под этой кровью как под крещением..

Мейсон так и не смог закричать и сделать удар в неё.

Может быть, самогон. Может быть, она сделала всё слишком быстро, слишком чисто. Только глаза его дёрнулись — рефлекторно, посмертно — и застыли, глядя в потолок стеклянным, ничего не понимающим взглядом.

Лолита не остановилась.

Она резала, пока не отделила голову от тела: аккуратно, с каким-то болезненным, почти ритуальным перфекционизмом. Она работала как мясник, который знает анатомию лучше, чем собственное отражение. Как охотник, который никогда не портит шкуру. Как палач, который наконец-то получил свой час.

Когда всё было кончено, она встала, шатаясь. Голова Мейсона была тяжёлой — тяжелее, чем она ожидала. Она держала её за волосы, и кровь капала на пол, собираясь в маленькие тёмные лужицы.

Лолита посмотрела в его мёртвое лицо. Губы его были разомкнуты, глаза открыты — смотрели в никуда, в то самое никуда, куда он отправлял всех своих трофеев. Наверное, он ожидал смерти. Но не такой. Не от её рук. Не во сне.

— Ах ты сука, — прошептала она, и это были его слова, его голос в её голове, последнее эхо, которое она позволила себе услышать. — Теперь ты просто трофей. Мой последний трофей.

Она вышла из каюты под утро, когда небо на востоке только начинало сереть, а звёзды ещё не погасли. Голова Мейсона была завёрнута в его же куртку — тёмный, тяжёлый, мокрый свёрток, который она прижимала к груди, как младенца. Кровь капала на снег, оставляя тропинку — чёрные пятна на белом, как следы, которые ведут в никуда.

Лес молчал. Даже ветер затих, и сосны стояли неподвижно, провожая её взглядами вековых стволов. Ни одна сова не ухнула, ни один зверь не хрустнул веткой. Тайга приняла её — или просто не стала мешать.

Лолита шла не к своей хижине. Она шла к реке.

Там, на том самом камне, где когда-то она поймала зубами живую нерку, а Мейсон смотрел на неё как на безумную, она остановилась. Развернула свёрток. Подняла голову за волосы — длинные, спутанные, ещё тёплые у корней. Его теперь освещала утренее солнце, будта та уже увидела кто в эту ночь закончил свой цикл.

— Теперь ты моя добыча, — сказала она реке. — По праву охоты.

Вода текла у её ног — чёрная, ледяная, равнодушная. Лолита смотрела на его лицо: застывшее, серое, с открытым ртом, из которого всё ещё сочилась кровь. Впервые он не усмехался. Впервые он ничего не значил. Он теперь лишь кусок мяса для зверей.

Она не знала, что будет делать дальше. Может быть, забальзамирует голову и повесит в своей хижине — как он вешал чучела. Может быть, бросит в болото, к своим кошмарам. Может быть, закопает вместе с телом или оставит зверям.

Но сейчас, в этот момент, она просто стояла и смотрела на его мёртвое лицо, и ничего не чувствовала.

Ни облегчения. Ни радости. Ни вины.

Только холод.

Такой же холодный, как вода у её ног. Как небо над головой. Как пустота внутри — та самая, которую не заполнить ничем: ни любовью, ни ненавистью, ни даже кровью убийцы.

Лолита разжала пальцы. Голова полетела в воду — тяжёлая, медленная, оставляя за собой алый след, который река проглотила мгновенно, без единого всплеска.

Она стояла на камне, смотря, как течение уносит её последнего врага. Впервые за долгое время её руки не дрожали.

— Спи спокойно, — сказала она тихо. — Лес тебя породил, ты его не любил, а он в ответ ненавидел. Я тоже самое как и лес.

Ветер донёс её слова до сосен, а сосны передали их дальше — туда, где заканчивается тайга и начинается только холод, снег и тишина.

Лолита спрыгнула с камня и пошла обратно к своей хижине. Босая, по щиколотку в снегу, с кровью на лице и под ногтями. Она шла медленно, потому что торопиться было некуда. Впереди была целая жизнь — такая же пустая, как это утро, но свободная.

Она сделала то, что должна была сделать.

А что будет дальше — неважно. Теперь она вновь свободна, только теперь и от грехов своих и от чужих. Она вновь могла вдохнуть свежий холодный,но живой воздух, будто теперь уже началась новая жизнь.

Лес принял её жертву. И теперь лес принадлежал только ей, а она лишь принимала его.

Теперь в лесу появятся вновь новые жизни, рождённые от самой природы.