Тридцать первое на двоих

В этот момент дверь открылась, и в квартиру вошёл Фёдор. Его шаги были тихими, но твёрдыми. Скинув с себя плащ с воротником из белого меха и переодевшись в тапочки, Фёдор заметил украшенную кухню и продукты. Он привычно закатил глаза, но небольшая улыбка выдавала, что ему нравится.

— Опять ты что-то задумал, да? — спросил Фёдор, вскинув брови.

— Ну… можно сказать и так, — ответил Осаму, беря в руки ободок с красными рожками. — Я подумал, а почему бы нам не отпраздновать Хэллуин? Только вдвоём, я и ты.

— Хэллуин? — Фёдор усмехнулся, подходя ближе. — Ты серьёзно? Это же буквально день бесовщины.

Осаму подмигнул и поцеловал Фёдора в щёку, не давая закончить его мысль.

— Да ладно, это же весело! Смотри, какие классные! — японец включил свой ободок который мигал красным светом. — И для тебя кое-что есть. Закрой глаза.

Фёдор сделал глубокий вдох, но закрыл глаза, понимая, что спорить бесполезно. Он слышал тихий шорох и шелест бумаги от пластиковой упаковки, после чего Осаму аккуратно надел ему что-то на голову и куда-то повёл, держа за руку.

Когда его глаза снова открылись, он увидел своё отражение в зеркале: на его голове мягко светилась вторая пара рожек, а Осаму стоял рядом. Почему-то Достоевский только сейчас заметил, что на шатене был его бежевый свитер.

— Детский сад какой-то, — пробормотал Фёдор, хотя уголки его губ приподнялись. — Эй, я серьёзно! — добавил он, видя, как Дазай сдерживает смех.

— А я что? Я молчу—Осаму моментально состроил невинное выражение лица. Но надолго его не хватило, поэтому тот всё же пропустил пару смешков и потащил парня обратно на кухню. — Смотри, что купил. Гвоздику! Видел, как кто-то из русских готовил печенье в виде тыквы. Федя, нам надо это повторить, это не обсуждается.

Фёдор вздохнул и покачал головой. Несмотря на своё внешнее недовольство, он чувствовал, как где-то в области груди разливается приятное согревающее чувство. Осаму открыл пакет с мукой и банку с тыквенным пюре, и кухню мгновенно заполнило сладким ароматом.

— Хорошо, — сдался Фёдор, пока Осаму суетился, пытаясь начать замешивать тесто, следуя рецепту. — Но если ты испортишь хоть что-то…

— Не если, а когда. Сам знаешь, я на кухне — полный профан, — подмигнул Осаму, отскакивая от противня, — зато весело! Ты мне помогай, главное.

Готовка шла полным ходом.

Осаму пытался аккуратно раскатывать тесто, но оно постоянно выскальзывало из-под скалки или прилипало к столу. Фёдор иногда вклинивался и поправлял его, слегка придерживая его за запястья. Они шутливо переругивались, а на столе и полу появлялось всё больше следов от муки.

— Ну вот, опять подгорит. Я же всего на минуту отошёл, просил посмотреть, когда мы поставили, — ворчал Фёдор, с прищуром наблюдая за запекающимся десертом в попытках понять, сколько времени успело пройти, пока он всё-таки переоделся в домашнюю одежду.

— Ну ты и бабка конечно. Будешь киснуть — уши отвиснут, — Осаму закатил глаза. — Главный ингредиент — это любовь!

— Господи, я больше никогда не буду учить тебя русскому.

Когда всё было готово, они сели за стол. Дазай включил ужастик, но его бесконечная болтовня и комментарии заглушали реплики и крики героев на экране. Фёдор же безмолвно наблюдал за ним, запоминая каждые детали. Потом он определённо будет прокручивать в голове этот день, ведь учитывая забитый график парней, такие моменты всегда были чем-то важными для обоих.

— Ты знаешь, — сказал Осаму, когда они закончили есть, — я ведь даже не представляю мою жизнь, если бы не было таких вечеров. С тобой. Вроде бы мелочь, и раньше я спокойно жил и без этого, но сейчас меня пугает одна только мысль о том, что этому вообще может прийти конец.

Фёдор молчал, скрестив руки. Он знал, что Дазай и не требовал от него ответа. Но для себя Достоевский уже решил: Пусть будет хоть Хэллуин, хоть Рождество, да даже Китайский Новый год, если эти дурацкие праздники делают Осаму счастливым. Этого для Фёдора будет вполне достаточно.