Три стула

Есть вещи, которые переживают своих владельцев ровно на несколько дней. Не на века, как египетские саркофаги, и не на поколения, как бабушкин сервиз, а на три или четыре дня, между тем моментом, когда квартиру освободили после смерти, и тем, когда приедет мусоровоз. Всё это время они стоят на улице и означают человека, которого больше нет. Потом их увозят, и не остаётся уже ничего.

Вчера у входа в подъезд стояли три стула. Тёмно-фиалковый велюр, выгоревший полосами там, где годами падало солнце. Гнутые деревянные ножки, поцарапанные у самого пола. Спинка с завитком. Такую мебель давно не делают, её только выносят.

Альпар живёт на втором этаже. Под ним, на первом, пожилая гей-пара. Жила. Я не знаю, как здесь правильно говорить, потому что никто ничего не сообщал. Первым исчез звук. У них всегда бубнил телевизор, громко, с утра до ночи. Через перекрытие была слышна интонация, хотя слов не разобрать. Голос диктора, потом смех из зала, потом реклама со своим наглым ритмом. Этот звук был частью дома наравне запахом чужого ужина на лестнице, и заметили мы его только тогда, когда он пропал. Тишина внизу оказалась громче любого телевизора.

Потом стали выносить вещи. Сотрудник жилищной компании таскал к бакам чёрные мешки, придерживая дверь ногой. Буднично, без всякого выражения на лице. Дверь оставалась приоткрытой, и из подъезда была видна прихожая. Пусто и грязно. Не тот беспорядок, что бывает у живущих людей, а серый след после того, как всё вынесли, и светлые прямоугольники на полу там, где стояла мебель.

Меня давно занимает эта арифметика. Человек живёт сорок лет в одних стенах, и всё, что накопилось, помещается в мешки, которые другой человек выносит за два утра. Дело не в объёме, объём тут смешной. Дело в скорости, с которой чужая жизнь переводится из категории «имущество» в категорию «отходы». Переход занимает одно движение руки.

Что там было? Открытки, подписанные так, чтобы в случае чего это можно было объяснить. Фотографии, где двое стоят чуть дальше друг от друга, чем им хотелось бы стоять. Очки, тапки, целая аптека лекарств, журналы про путешествия. Свитер, который никто не решится носить после. Всё это разом обесценилось не потому, что перестало быть нужным, а потому, что перестал существовать человек, для которого оно означало хоть что-то. Вещи не имеют собственной ценности, они держатся только чужой памятью, как теплом.

Настоящей их истории я не узнаю никогда. Поэтому придумываю, и это тоже часть дела. Пусть их звали Йозеф и Гюнтер. Пусть Йозеф всю жизнь проработал в аптеке и знал полрайона по названиям их лекарств, а Гюнтер работал в театре, в пошивочном цеху, и таскал домой обрезки, бархат, парчу, куски подкладки. Пусть они познакомились в те годы, когда за это можно было получить срок, и первые десять лет говорили друг про друга «мой друг», «мой сосед», «мы вместе снимаем, так дешевле», и у них был отработанный набор ответов на вопросы матерей.

Стулья они купили на блошином рынке. Обивка была скучная, коричневая в рубчик, и Йозеф сказал, что за такие деньги грех не взять, а Гюнтер сказал, что за такие деньги грех брать эту гадость. Спорили в трамвае всю дорогу домой в Мозах, придерживая их между колен. Через год Гюнтер принёс отрез тёмно-фиалкового велюра, списанного после какой-то оперы, и перетянул их сам, вечерами, на кухне. Йозеф сказал, что это будуар, что это Мария-Антуанетта, что теперь стыдно приглашать людей. Гюнтер ответил, что жить надо красиво, раз уж нельзя жить открыто.

Сегодня утром я проснулся от грохота. Внизу ломали, било прямо сквозь пол. И первая мысль была совершенно иррациональная. Неужели посмели. Неужели рабочие сломали стулья. Я расстроился так сильно, что мне стало неловко за самого себя, потому что я не знал этих людей, я не был даже уверен, что они умерли, и все имена и профессии я им придумал сам десять минут назад. Но, кажется, здесь и происходит то, ради чего я это пишу. Память умерших держится не на родственниках и не на документах. Она держится на случайных свидетелях. На человеке, который просто шёл мимо и притормозил. Пока кто-то смотрит на вещь и думает, чья она была, вещь остаётся вещью. Как только перестают смотреть, она становится мусором.

Я уходил от Альпара и увидел, что внизу разворочено всё. Куски старой кухни, выломанный кафель, белая пыль, в которой уже натоптали. А стулья стоят. Три штуки, ровно, целые. Я выдохнул прямо там, на ступеньках. Их не тронули. Значит, ещё один маленький кусочек памяти этих двух мужчин пока существует в мире. Пусть на улице, пусть в двух метрах от бака, но существует, и я знаю ровно столько же о них, сколько знает любой прохожий, то есть ничего, и всё-таки я знаю о них теперь больше, чем те, кто не заметил.

Мне после этого ужасно захотелось обнять Альпара и сказать ему, как я его люблю.