Три полоски на сердце (6/6)

– Руслан, нет! Посмотри на меня! – закричал Даня, чувствуя, как рука Руслана соскальзывает с его щеки, а глаза со слабым, тяжёлым вздохом закрываются.

Его грудь едва заметно поднималась, но дыхание становилось всё более редким и поверхностным. Время окончательно вышло. Даня понял: если он прямо сейчас будет сидеть и сопли вытирать, Руслан действительно больше никогда не проснётся.

Отбросив панику, Кашин подхватил Руслана на руки. Тот был страшно, нереально лёгким — словно из него уже выдуло почти всю жизнь. Перекинув его через плечо и намертво зафиксировав руками, Кашин побежал. Не к скорой, не к больнице, где его тут же повязали бы менты за ножевое, а к себе домой — в старую, прокуренную двухкомнатную хрущёвку на третьем этаже, где мать снова уехала на смену на консервный завод.

Даня вышиб ногой дверь подъезда, на одном дыхании взлетел на третий этаж и судорожно ввалился в квартиру. Он аккуратно, боясь сделать больно, опустил Руслана на свою узкую кровать. Постель мгновенно пропиталась тёмными пятнами, но Кашину было абсолютно плевать. Его руки действовали на автомате, повинуясь какому-то животному инстинкту спасения: он сорвал с Руслана окровавленную толстовку, приволок из ванной аптечку, перекись водорода, бинты и старую чистую футболку.

Ему было дико, отчаянно страшно. Кашин смывал перекисью запекшуюся кровь, обработал рваные края раны под рёбрами — к счастью, нож прошёл по касательной, задев только мягкие ткани и не пробив лёгкое, — и намертво, профессионально, как учили на улице, забинтовал его тугой повязкой. Всё это время Руслан лишь тихо, мучительно стонал во сне, не размыкая глаз.

Кое-как переодев его в свою сухую, огромную ему футболку, Даня укрыл Руслана старым пледом до самого подбородка. Сам он остался сидеть прямо на полу у кровати, опираясь спиной о тумбочку. Кашин не смыкал глаз всю оставшуюся ночь. Он слушал каждый вдох Руслана, держал его за горячие, начинающие согреваться пальцы и беспрестанно молился всем богам, в которых никогда в жизни не верил.

Утро в Питере выдалось неожиданно тихим и светлым. Первые лучи блеклого июньского солнца пробились сквозь пыльное стекло и занавески, затопив маленькую комнату мягким золотистым светом.

Руслан очнулся от тупой, ноющей боли в боку и странного, давно забытого чувства тепла. Он медленно открыл глаза. Потолок был чужим — в трещинах и старых протечках. Пахло не его комнатой, а табаком, дешёвым одеколоном, перекисью и.. Даней.

Руслан повернул голову. Прямо у края кровати, положив растрёпанную рыжую голову на матрас и сжимая его ладонь своей сильной, исколоченной рукой, спал Кашин. На его лице, прямо под глазами, залегли глубокие тёмные тени, на щеке запеклась старая царапина, а сам он даже во сне нахмуренно сжимал челюсти.

Руслан попытался шевельнуться, но бок тут же отозвался острой вспышкой. Он тихо шикнул. Этот звук мгновенно выдернул Даню из чуткого сна. Кашин вскинулся в одну секунду, дикими глазами уставившись на Руслана.

– Рус! – выдохнул Даня, и в его голосе прозвучало столько нескрываемой, отчаянной радости, сколько Руслан не слышал за всю свою жизнь. – Ты как? Болит? Где болит?! Скажи, блядь, не молчи!

Даня подался вперёд, судорожно ощупывая его плечи, проверяя повязку, натягивая плед выше. Вся его вчерашняя жестокость, все эти пацанские понты и зверство сгорели без остатка. Перед Русланом сидел просто испуганный, до смерти напуганный парень, который чуть не потерял самое дорогое.

– Живой я.. – тихо, с трудом прочистив горло, отозвался Руслан. Его голосу не хватало сил, но в нем больше не было яда. – Ты чё... напугался, Данек?

Даня замер. Он медленно опустил руки, опустил голову, и его плечи затряслись.

– Напугался.. – прошипел Даня, зарываясь пальцами в свои рыжие волосы. – Я чуть с ума не сошел, сука. Я думал, ты всё..! Думал, я тебя своими руками..

Даня поднял на него глаза. В них стояли настоящие, нескрываемые слёзы. Он больше не пытался казаться слишком резким.

– Прости меня, Рус, – выдохнул Кашин, наклоняясь ближе. – Я конченый. Я идиот. Я просто... я закипал, когда видел, что ты от меня уходишь. Я не знал, как сделать так, чтобы ты смотрел только на меня.

Руслан смотрел на него — на его взъерошенные рыжие волосы, на подрагивающие губы, на эту сломанную, открытую искренность, которой они оба так долго боялись. Руслан медленно поднял руку, превозмогая боль в боку, и положил ладонь Дане на затылок, слегка притягивая его к себе.

– Ты дурак, Кашин.. – мягко, с настоящей теплотой прошептал Руслан. – Я и так только на тебя и смотрел.

Даня не выдержал. Он нагнулся ниже и накрыл губы Руслана своими.

На этот раз это не было случайным касанием на лестнице и не было дракой до крови. Это был долгий, глубокий, невероятно бережный поцелуй. Губы Дани были тёплыми, совсем немного сухими, пахнущими утренним солнцем и прошлыми слезами. Он целовал Руслана так, будто извинялся за каждый синяк, за каждый порез, за каждый день этой дурацкой войны.

Руслан ответил на поцелуй, запуская пальцы в мягкие рыжие волосы и слабой рукой притягивая Кашина к себе. Боль под рёбрами никуда не делась, но впервые за этот долгий, выматывающий год в груди у обоих отлегло.

Следующие полтора месяца лето 2017 года тянулось в странном, полупрозрачном режиме. Двор по-прежнему гудел, Юлик со своей компанией обходил их стороной, а по улочкам спального района гулял раскалённый июльский воздух.

Между Даней и Русланом установилось нечто неопределённое — так называемая передружба. Это не было похоже на классические романтические отношения: никаких долгих признаний, прогулок за руку под фонарями или статусов ВК. Они всё так же оставались двумя уличными парнями со сбитыми костяшками и тяжелым характером. Но в то же время это давно вышло за рамки обычной приятельской связи.

Даня мог без слов прийти к Руслану, сесть на подоконник в его комнате и молча выкурить сигарету, пока Руслан читал книгу. Руслан мог спокойно забрать из рук Кашина пачку, сделать затяжку и вернуть обратно, не встретив ни единого возражения. Они проводили вместе почти все вечера — на крышах гаражей, в тихих дворах-колодцах, на заброшенных стройках. Это была молчаливая, привязывающая намертво нить, сотканная из прошлых шрамов, общего прошлого и неостывшего, дикого притяжения, которое всё ещё требовало выхода.

Конец августа принёс в Питер первые душные, грозовые ночи. Небо затянуло тёмными, налитыми свинцом тучами, а в воздухе пахло озоном, горячим асфальтом и приближающимся бураном.

Они возвращались около полуночи. Дождь хлынул резко, стеной, заставив их практически бегом заскочить в знакомый подъезд Руслана. Металлическая дверь с глухим стуком хлопнула за спинами, отсекая шум улицы.

Они поднялись на свой привычный пятый этаж — к закрытой двери чердака, где сквозь пыльное слуховое окно тускло светил синеватый свет уличного фонаря. Оба вымокли до нитки. С олимпийки Дани капала вода, растрёпанные рыжие волосы липли к лбу, а дыхание после быстрого подъёма по лестнице было рваным и частым.

Руслан опёрся спиной о холодную, облупленную зелёную стену, вытирая ладонью мокрое лицо. Даня сделал шаг ближе. Его голубые глаза в полумраке пролёта казались совсем тёмными, а в воздухе между ними мгновенно вспыхнуло то самое напряжение, которое они глушили в себе весь прошлый месяц. Никакой нежности. Никаких прелюдий. Накопившаяся за лето дикая, животная страсть, замешанная на прошлых драках и воспоминаниях о крови, требовала выхода.

Кашин резко, почти грубо шагнет вперёд, впечатывая Руслана плечами в кирпичную кладку.

– Кашин... – выдохнул Руслан, но слово тут же потонуло в жестком, требовательном поцелуе.

Даня впился в его губы с голодным, по-звериному диким напором, прижимаясь всем телом так, что у Руслана перехватило дыхание. Пальцы Кашина с силой вцепились в мокрую ткань толстовки Руслана, натягивая ее и наматывая на кулак. Руслан не отпрянул — он отвечал с той же исступленной жестокостью, цепляясь за широкие плечи Дани, сжимая его олимпийку и глубоко вонзая ногти в ткань.

Нетерпеливые, грубые движения подсиживали ритм падающих за окном капель. Даня рванул молнию на своей куртке, отбрасывая её прямо на пыльные бетонные ступени, и тут же забрался ладонями под толстовку Руслана. Его огрубевшие, горячие пальцы со сбитыми костяшками больно впились в бедра и талию Тушенцова, сжимая кожу до красных следов, обходя свежий, едва затянувшийся шрам под рёбрами.

– Тише.. – прошипел Руслан ему в самую шею, закидывая голову назад и упираясь затылком в стену.

– Заткнись, – прохрипел Даня прямо в его пылающую кожу, кусая его за ключицу и оставляя темные, налитые кровью метки. – Слышишь? Заткнись..

Кашин действовал без лишней деликатности — отчаянно, напористо, с той уличной злостью, которая всегда была частью их связи. Он грубо развернул Руслана лицом к стенке, прижимая его грудью к холодным кирпичам и тут же плотно прижался сзади своим тяжелым, горячим телом. Руслан тяжело задышал, сжимая пальцами шершавый край бетонного подоконника.

Даня сжал его бедра до синяков, фиксируя в этом положении, и без долгих прелюдий глубоко вошел в Руслана сзади. Почти сразу он набрал быстрый, резкий темп, двигаясь жестко и неотвратимо, забирая его себе полностью, без остатка. В полумраке лестничной клетки слышалось только их рваное, сбитое дыхание, глухие стоны, шуршание одежды и звонкое поскрипывание старых перил. Руслан закусывал собственную губу до крови, чтобы не выдать ни звука на весь подъезд.

Каждое движение пробивало током. Это была не тихая романтика — это была драка, превратившаяся в страсть, где вместо ударов кулаками были отчаянные, ломающие тело прикосновения. Руслан выгибался в его руках, отдаваясь этому грубому ритму, а Кашин зарывался пальцами в его волосы, тяжело и жадно дыша ему в затылок, шепча сквозь зубы глухие, неразборчивые проклятия, которые звучали лучше любых признаний.

Когда всё закончилось, они так и остались стоять на пятом этаже, прижавшись друг к другу в темноте. Даня тяжело дышал, уткнувшись лбом в плечо Руслана и всё ещё крепко удерживая его за талию, словно боясь отпустить.

За окном бушевал августовский ливень, но здесь, на пыльном лестничном пролёте, они наконец выплеснули всё то бешеное, страшное и ненормальное, что жгло их изнутри с самого первого дня...