Три полоски на сердце (5/6)

Июнь 2017 года накрыл спальный район тяжелым, пыльным зноем. Асфальт плавился под ногами, а воздух в промзонах и гаражных кооперативах пропитался запахом раскалённого железа, бензина и гниющей травы. Новая погода не принесла разрядки — она лишь распалила их взаимное безумие до предела.

Их война окончательно вышла из-под контроля, превратившись в дикий, сумасшедший ритуал. Каждый день был пропитан ожиданием нового взрыва.

Первый настоящий шаг за грань произошёл в начале июня на заброшенной стройке девятиэтажки за школьным стадионом. Это было место, куда не заходила милиция и где редки были случайные прохожие — идеальный загон для двух загнавших себя зверей.

Руслан поднялся на третий этаж заброшки, чтобы просто побыть в тишине и укрыться от палящего солнца. Но Даня, казалось, обладал звериным чутьём. Настигнуть Руслана для него было вопросом десяти минут. Шаги Кашина на бетонной крошке прозвучали как приговор.

– Опять прячешься, сука? – прохрипел Даня, появляясь в дверном проёме без окон. На нём была всё та же засаленная олимпийка с засученными рукавами. На предплечьях краснели свежие царапины от прошлых стычек.

– Пошёл ты нахуй, Кашин, – не поворачиваясь, выдохнул Руслан, стоя у края открытого бетонного пролёта.

Даня не стал кричать. Он просто бросился вперёд. На этот раз в его движениях не было уличной развязности — только глухая, ослепляющая ярость человека, который сходит с ума от собственного бессилия. Они сцепились на самом краю плиты. Руслан ударил первым, целясь кастетом из согнутых пальцев Дане в кадык, но Кашин перехватил руку, выкручивая её до хруста в суставах, и со всей силы впечатал Руслана затылком в голый бетон.

В глазах на секунду потемнело. Руслан, задыхаясь от боли, наотмашь полоснул Даню ногтями по щеке, оставляя глубокие кровавые борозды.

– Выродку вроде тебя вообще жить нельзя! – прорычал Кашин, зажимая Руслану горло тяжелой, огрубевшей ладонью.

В ответ Руслан, почти теряя сознание, нащупал на полу обломок ржавой арматуры и со всей дури вогнал его Дане в бедро. Железо с глухим треском пробило плотную ткань спортивных штанов и вошло в мясо.

Даня издал страшный, горловой рык. Он не отступил — наоборот, под воздействием аффекта и адской боли он сжал пальцы на горле Руслана ещё сильнее, а затем, теряя равновесие, увлёк его за собой на пол. Они покатились по строительному мусору и битому стеклу, пачкая бетон смешанной кровью. Даня, рыча от боли в пробитой ноге, продолжал наносить короткие, оглушающие удары в корпус Руслана, а тот в ответ пытался выдавить Кашину глаза, сдирая кожу на его лице.

Они остановились только тогда, когда оба окончательно выдохлись. Даня лежал на спине, тяжело задыхаясь и зажимая руками окровавленное бедро, из которого сочилась тёмная венозная кровь. Руслан сидел рядом, прижавшись спиной к колонне, не в силах поднять руку и непрерывно кашляя от повреждённого горла.

Они смотрели друг на друга сквозь дымку пыли и пота. И в этом взгляде больше не было ничего человеческого — только две поломанные судьбы, сцепленные насмерть.

***

Спустя две недели, когда рана на ноге Дани едва затянулась, оставив рваный багровый шрам, произошёл самый страшный эпизод их летней войны.

Ночь накрыла Питер тусклым сумеречным светом — начались белые ночи. Руслан возвращался из круглосуточной аптеки, где покупал обезболивающее и бинты. Во дворе-колодце, под темной аркой старого дома, его уже ждали.

Даня выскочил из тени абсолютно молча. В его правой руке тускло блеснуло лезвие старого складного ножа-бабочки — обычного пацанского атрибута, который раньше использовался только для понтов перед младшими. Но сейчас игры закончились.

– Ты думал, я забуду арматуру, тварь? – выдохнул Даня. Его лицо в полумраке арки казалось мертвенно-бледным, а глаза горели лихорадочным блеском.

Руслан даже не дернулся назад. Внутри него давно выгорел любой страх за собственную жизнь.

– Ну давай, – тихо, со страшной ухмылкой произнёс Руслан, сделав шаг навстречу. – Режь. Ты же только на это и способен, Кашин. Давай, доделай дело!

Даня взревел и сделал выпадение вперёд. Лезвие с сухим треском разрезало ткань толстовки Руслана и вошло в левый бок — прямо под рёбра. Боль была такой острой и холодной, что у Руслана на секунду перехватило дыхание. Но вместо того чтобы упасть, Руслан намертво схватил Даню за кисть, не давая выдернуть нож, и второй рукой со всей силы ударил Кашина сломанным пальцем прямо в раненую щеку, а затем дико, до хруста зубов, впился зубами Дане в шею.

Кашин отчаянно закричал от неожиданности и боли. Они вместе рухнули на холодную брусчатку под аркой. Нож выпал из раны, и по асфальту моментально потекла густая лужа крови.

Даня, испугавшись не боли, а того, что он только что сделал, судорожно прижал ладони к кровоточащему боку Руслана.

– Сука.. сука, Рус, ты чего?! – заикаясь и захлёбываясь словами, закричал Кашин, глядя, как кровь сочится сквозь его собственные пальцы. – Ты нахуй на нож полез?!

– Ненавижу тебя.. – прошипел Руслан, сплёвывая кровь на сапог Дани и теряя сознание от потери крови и шока. – Ненавижу, слышишь..

Даня сидел над ним в пустой, темной арке, измазанный его кровью с головы до ног, и впервые за все эти месяцы его тело сотрясала крупная, неуправляемая дрожь. Он не вызвал скорую — он дотащил полуживого Руслана на себе до ближайшей скамейки у подъезда, судорожно перевязал его своим оторванным рукавом от олимпийки и сбежал в темноту, оставляя за собой кровавые следы.

Даня не помнил, как бежал. В ушах стоял лишь глухой, эхом отдающийся в висках хрип: «Ненавижу тебя... Ненавижу...»

Он не пошёл домой. В прокуренную хрущевку идти было немыслимо — там узкие стены давили бы на грудь, заставляя окончательно сойти с ума. Кашин просто мчался прочь по пустым, засыпающим улицам, не разбирая дороги. Тяжёлые кроссовки с грохотом впечатывались в асфальт, а пальцы, всё ещё липкие от тёплой, чужой крови, судорожно впивались в швы олимпийки.

Он бежал сквозь глухие дворы-колодцы, промзоны и тёмные арки, пока в лёгких не кончился воздух, а в ногах не появилась свинецсодержащая тяжесть. В итоге он выскочил на пустырь у выезда из района. Повалившись прямо на ржавую железобетонную плиту, Даня уткнулся лицом в согнутые колени. Его колотило. В голове не было ни одной чёткой мысли — только дикий, оглушающий гул и невыносимое чувство, что он только что собственными руками уничтожил единственный смысл своего существования.

Прошёл час. Два. Три. Белая питерская ночь застыла в мертвенном, сиренево-сером полумраке. Небо над панельками так и не потемнело, оставаясь тусклым и равнодушным.

Лишь к трём часам ночи животный, отчаянный страх заставил Даню подняться. Этот страх заставил его пойти обратно — на деревянных, неслушающихся ногах, шаг за шагом, через те же самые дворы. Он должен был увидеть. Должен был убедиться, что Руслан дополз до дома, вызвал скорую или хотя бы сбежал к своему другу.

Когда Даня завернул за угол и вошёл во двор под аркой, тишина стояла звенящая. Ни одного звука, кроме редкого, тоскливого шелеста листвы. Кашин подошёл к той самой скамейке под раскидистым тополем. Руслан был там. Он никуда не ушёл. Его тело бессильно сползло вниз по доскам, голова беспомощно откинулась на деревянную спинку, а руки плетью висели вдоль тела. Кровь из раны под рёбрами пропитала не только оторванный рукав Даниной олимпийки, но и всю толстовку, джинсы и успела тёмной, запекшейся лужей засохнуть на пыльной земле.

Руслан был мертвенно-бледен. Его губы синели на фоне белой, как мел, кожи. Он не двигался. Едва уловимое, рваное дыхание с тихим свистом вырывалось из его груди — казалось, каждый следующий вдох мгновенно станет последним.

Вся уличная спесь Дани, вся его жестокость и глупая, сжигающая внутренности ярость рухнули в одну секунду.

– Рус?.. – выдохнул Кашин. Голос сорвался на жалкий, детский писк.

Он подскочил к скамейке, рухнул перед Русланом на колени прямо в сухую грязь и схватил его за плечи. Руслан был ледяным. Как мартовский лёд на Неве.

– Рус! Рус, слышишь?! Открой глаза, сука, открой! – Даня судорожно начал трясти его, его пальцы оставляли багровые следы на бледной коже. — Не смей! Слышишь меня?! Не смей умирать!

Руслан медленно, с невероятным трудом приподнял тяжёлые веки. Его глаза сейчас смотрели сквозь Даню — мутные, подёрнутые ледяной пеленой угасания. Он уже не чувствовал боли. Он был слишком далеко.

– Каша.. – совсем тихо, едва слышным шелестом отозвался Руслан. В его голосе больше не было ненависти. В нём вообще ничего не осталось, кроме бесконечной, смертельной усталости. – Холодно... Зачем ты... опять...

– Молчи! Заткнись, блядь, молчи! – Даня лихорадочно сорвал с себя оставшуюся майку, оставшись по пояс голым на холодном ветру, и начал отчаянно кутать в неё Руслана, прижимая его к себе, пытаясь отдать всё своё тепло. – Я скорую... я сейчас скорую вызову!

Даня судорожно полез в карман штанов за телефоном, но пальцы настолько сильно дрожали, что дешёвый кнопочный Самсунг выскочил из рук и с глухим стуком упал в глубокую трещину под скамейкой. В темноте, среди мусора, его невозможно было достать.

– Сука! Сукааа! – взревел Даня на весь тихий двор, раздирая ногтями собственные волосы. Он беспомощно огляделся по сторонам — окна девятиэтажек спали, ни одной живой души вокруг не было.

Он остался один на один с умирающим парнем, которого сам же и зарезал.

Даня подхватил Руслана на руки. Тот оказался дико, страшно лёгким — словно из него уже выдуло всю жизнь. Кашин прижал его к своей груди, уткнувшись носом в его окровавленные, растрёпанные волосы, и опустился обратно на землю, силясь укрыть его от этого проклятого питерского холода.

– Рус.. пропусти меня, слышишь? Не уходи, – зашептал Даня прямо ему в ухо. По его щекам, смывая уличную пыль и сухую кровь, впервые в жизни крупными, горячими каплями потекли слёзы. Он плакал навзрыд, глухо, скорчившись над Русланом. – Я же еблан.. Я же просто не знал, чё делать.. Я с ума по тебе сходил, понимаешь? Я сдохнуть без тебя готов был, а сам... сам тебя сломал.

Руслан чуть заметно двинул пальцами. Свою дрожащую, ледяную ладонь он с трудом приподнял и уткнулся слабыми пальцами Дане в щеку, вытирая его слёзы. Это было так нелепо и так больно: парень, который истекал кровью на скамейке, пытался утешить того, кто его резал.

– Я знаю.. – едва слышно прошептал Руслан. Его губы тронула слабая, призрачная улыбка. – Я тоже.. поэтому и не уходил.

Даня замер, прекратив дышать. Руслан не бегал от него все эти месяцы. Он не искал защиты, не просил о помощи и возвращался к гаражам снова и снова не из-за ненависти. Он принимал каждый удар, каждый порез и каждый синяк только потому, что это был единственный способ быть к Дане близко. Единственный способ чувствовать, что они всё ещё дышат одним воздухом. Это была их общая, изуродованная, но единственная любовь, на которую они оказались способны.

– Нет... нет-нет-нет, – забормотал Даня, чувствуя, как рука Руслана на его щеке начинает медленно, бессильно соскальзывать вниз.