Три полоски на сердце (4/?)

Понедельник начался с душного, маслянистого тумана, который обычно оседает на Питер перед резким потеплением. Настроение у Руслана было странным: внутри всё буквально звенело после той пятничной сцены на пятом этаже. Губы до сих пор помнили то неловкое, прохладное и заставившее замереть сердце касание. Он глупо надеялся, что теперь между ними с Кашиным хоть что-то прояснится — пусть даже в форме тяжелого, но искреннего разговора.

Но Даня пропал. На целый день. На второй. Его не было ни у школы, ни на скамейке у детской площадки, ни даже у витрин круглосуточного магазина. Руслан ловил себя на том, что постоянно высматривает в толпе прохожих знакомый чёрный «Адидас», и от этой собственной зависимости ему становилось тошно. Он уже почти убедил себя в том, что Кашин просто испугался самого себя, испугался этих непацанских чувств и решил навсегда вычеркнуть новенького из своей жизни.

К концу недели, в четверг, Руслана попросили остаться после шестого урока — нужно было перенести тяжелые стопки старых учебников из кабинета химии в подвал. Учительница дала ему в помощь Катю — незаметную, скромную одноклассницу с первой парты. Катя была абсолютной невидимкой для школы: она не участвовала в школьных сплетнях, не хохотала над шутками Юлика и одевалась в простые серые свитера. Они за полчаса перетаскали книги, толком даже не разговаривая, а потом вместе вышли из дверей школы.

– Спасибо, что помог, – тихо сказала Катя, поправляя ремень тяжелой сумки, когда они дошли до школьного забора. – А то бы я тут до вечера копалась.

– Да ладно, без проблем, – отозвался Руслан, утыкаясь носом в воротник толстовки. – Мне все равно по пути до остановки.

Они сделали всего десяток шагов вдоль ржавой чугунной ограды, когда Руслан боковым зрением поймал знакомый, выхватываемый из серой массы силуэт. У старой трансформаторной будки стоял Даня Кашин.

На нем не было привычной кепки — ярко-рыжие волосы растрепались на ветру, олимпийка была расстёгнута, а в пальцах догорала сигарета, дым от которой ветром уносило прямо в сторону школьного двора. Но страшнее всего было его лицо. Глаза Кашина — обычно небесно-голубые, глубокие — сейчас казались дикими, налитыми дурной, бешеной кровью. Он смотрел не на Руслана. Он выжигал взглядом Катю.

В его голове, воспитанной дворовыми понятиями, уличной жестокостью и вечной необходимостью доказывать свою силу, сработал самый паршивый, самый ядовитый щелчок. Пока он, Даня, три дня сходил с ума от стыда, выкуривал пачку за пачкой и сгорал от мыслей о том, что натворил в подъезде, этот домашний, бледный мальчик Руслан уже спокойно гулял с девочкой из класса.

Ревность — слепая, мутная, отравляющая кровь — накрыла Кашина с головой за секунду. Она моментально сожгла всю прошлую нежность, все эти хризантемы, шоколадки и попытки защитить. В нём проснулся уличный зверь, который привык бить первым, если чувствует себя преданным.

– Кать, иди, – быстро, сквозь зубы проговорил Руслан, чувствуя, как у него внутри всё сжимается в ледяной комок. – Иди быстрее, мне нужно зайти кое-куда.

Девочка, уловив витавшую в воздухе тяжелую, опасную ауру, испуганно кивнула и торопливо побежала к остановке.

Руслан же развернулся и пошёл не к дому, а прямо в глубь гаражного кооператива. Он устал. Устал прятаться, боятся каждого шороха и угадывать, что в голове у этого рыжего психа.

Даня настиг его в три огромных, тяжелых прыжка. Нагнав Руслана за поворотом, у ржавых ворот тридцать второго бокса, Кашин не стал задавать вопросов.

– Ах ты сука! – взревел он. Голос его уже не имел ничего общего с той хриплой нежностью, с которой он дарил цветы.

Тяжёлый, натренированный в уличных драках кулак Дани со всей дури впечатался Руслану прямо в левую скулу. Звук удара глухо отозвался в тишине гаражей. Голову Руслана мгновенно обдало ослепительной вспышкой боли, во рту расплылся горячий, солоноватый вкус крови, а сам он с грохотом влетел спиной в прогнувшийся металл гаражной двери.

– С тёлками уже гуляешь, гнида?! – Даня подлетел ближе, подминая Руслана своим весом, хватая его обеими руками за шиворот толстовки и с силой встряхивая, будто пытался выбить из него душу. Лицо Кашина исказила перекошенная, страшная гримаса. – А мне в подъезде мозг ебал?! Думал, я твой ручной пёс?! Думал, я перед тобой на задних лапках бегать буду, сука?!

Даня замахнулся второй рукой, забирая замах для удара под дых — туда, где еще оставался синяк от Юлика. Он хотел сломать Руслана, растоптать его, заставить плакать и просить пощады, чтобы заглушить собственную дикую, жгучую боль в груди. Но Кашин не учёл одного.

Внутри Руслана — замкнутого, тихого парня из Новокузнецка — что-то с треском лопнуло. Месяцы страха перед новой школой, издевательства Юлика, постоянная тревога и эта выматывающая, сумасшедшая игра Кашина превратились в чистую, слепую ярость. Руслан больше не собирался быть жертвой.

Не давая Дане завершить удар, Руслан сжал кулак и со всей силой, накопленной от отчаяния, врезал Кашину снизу вверх — прямо в челюсть. Голова Кашина откинулась назад. От неожиданности он выпустил ткань толстовки и сделал два шага назад, тяжело дыша. На его нижней губе тут же набухла тёмная капля крови. Даня с изумлением вытер её тыльной стороны ладони, смотря на Руслана так, будто увидел перед собой призрака.

– Ты совсем ахуел, Кашин?! – закричал Руслан. Его голос сорвался на надрывный хрип, а в глазах не было ни капли страха — только бешеный, отчаянный огонь. – Я тебе не игрушка! Я перед тобой ни в чём не виноват! Пошёл ты нахуй со своими гаражами, своими понятиями и своими вонючими цветами!

– Ах ты тварь.. – прошипел Кашин, и в его глазах вспыхнул настоящая, кровавая тьма.

Они сцепились, как сцепляются дикие, бешеные звери. Это была уже не просто школьная стычка — это была бойня без правил и пощады. Кашин рванул вперёд, сбивая Руслана с ног, и они оба с грохотом повалились на сухой, засыпанный гравием и окурками асфальт.

Руслан не сдавался. Он выкручивался, кусался, бил локтями снизу, цеплялся пальцами за воротник Даниной олимпийки, пытаясь достать его лицо. Даня, будучи сильнее и тяжелее, пробивал его защитную стойку, нанося короткие, тяжелые удары в корпус и плечи. Они катались по земле, сбивая в кровь локти и колени, разрывая одежду и оставляя на пыльном асфальте тёмные, горячие капли.

– Отпусти, сука! – рычал Руслан, пытаясь вывернуть ногу и ударить Кашина коленом в пах.

– Заткнись! Заткнись! – повторял Даня, как заведенный, блокируя его выпады и пытаясь прижать его руки к земле.

В какой-то момент Кашину удалось перехватить запястья Руслана. Используя свое преимущество в весе, он навалился сверху, болезненно впечатав руки Руслана в землю над его головой. Оба они тяжело, с рваным сипом дышали. Пыль и мелкие камни въелись в сбитые щеки, олимпийка была разорвана на плече, у Кашина рассечена бровь, а у Руслана распухла и кровоточила губа.

Расстояние между их лицами составляло считанные сантиметры. Они могли чувствовать горячее, сбитое дыхание друг друга, пропитанное табаком, кровью и пылью.

– Убью, сука.. – прошипел Даня прямо в окровавленные губы Руслана, сжимая его тонкие запястья так, что хрустели суставы. – Душу из тебя вышибу, если ещё хоть раз с кем-то увижу.

Руслан не зажмурился. Он поднял голову насколько мог, посмотрел Дане прямо в самые зеницы — туда, где за слепой яростью пряталась дикая, сломанная боль — и с презрением сплюнул кровь прямо на разорванный воротник Даниной олимпийки.

– Убей, – выдохнул Руслан ему прямо в лицо. – Давай, Кашин. Покажи, какой ты крутой пацан. Добей. Я тебя не боюсь.

Даня замер. Слово «Кашин», произнесённое с такой ненавистью и отчаянием, подействовало на него сильнее любого удара. Пальцы Дани на запястьях Руслана дрогнули. На секунду в его глазах мелькнуло что-то ужасающее — осознание того, что именно он сейчас делает и во что превращает то чистое, непонятное чувство, которое зародилось у него внутри.

Кашин резко отпустил его, словно обожгшись, и отскочил в сторону, поднявшись на ноги.

– Чтобы я тебя на районе больше не видел, – процедил Даня через зубы, разворачиваясь. Он не стал забирать выпавшую из кармана пачку сигарет. Он просто пошёл прочь, хромая на правую ногу и не обворачиваясь, оставляя за собой пыльный след на мокром асфальте.

Руслан остался лежать на земле. Он перевернулся на бок, тяжело кашляя и сплёвывая кровь. Всё тело сплошь горело тупой, адской болью, но внутри — впервые за много месяцев — образовалась странная, звенящая пустота. Страх умер. Осталась только чистая, выжигающая все живое ненависть.

С этого вечера жизнь на окраине Питера превратилась в настоящий ад.

Та хрупкая, тайная нить, которая связывала их раньше, окончательно лопнула, превратившись в натянутый колючий провод. Больше не было никаких проявлений заботы, никаких скрытых взглядов из-за углов и нелепых подарков. Наступила эпоха открытой, беспощадной войны.

Руслан изменился до узнаваемости. Он больше не опускал голову в школьных коридорах, не искал обходных путей через проспект и не просил Максима Шабанова проводить его до дома. Он ходил прямо, с постоянно разбитыми костяшками на руках, смотря на мир с ледяным презрением.

Но что творилось еще? Например, стычки у школы. Кашин поджидал его почти каждый день. Они перестали стесняться людей. Стоило Руслану выйти на школьное крыльцо, как Даня вырастал перед ним. Оскорбления летели через весь двор. «Чё, оправился, пидор?!», «Пошёл нахуй, уличный мусор!» – слова резали воздух, привлекая внимание испуганных учеников и учителей. Они сходились грудь в грудь прямо на глазах у всех, и только вмешательство физрука или охранника предотвращало очередную бойню прямо на газоне.

Были и драки в переулках. Их случайные встречи у метро, в магазинах или на автобусных остановках неизменно заканчивались короткими, жестокими драками. Они больше не разговаривали. Они просто хватали друг друга за одежду, швыряли на стены подворотней, ломали пальцы и били до тех пор, пока у обоих не заканчивались силы. Это была дикая, вывернутая наизнанку страсть — они не могли быть вместе, но и отпустить друг друга уже не могли. Каждое новое повреждение, каждый новый синяк становился их собственным, искаженным языком общения.

Была даже самая настоящая изоляция! Даня превратился в палача. Пользуясь своим авторитетом на районе, он выжег всё пространство вокруг Руслана. Стоило какому-нибудь парню из параллели или даже Шабанову подойти к Руслану на улице, как тут же появлялся Кашин со своими пацанами. После пары суровых фраз и продемонстрированного кастета желающих общаться с Тушенцовым не оставалось. Даня загонял Руслана в абсолютную, глухую изоляцию, желая, чтобы тот принадлежал только этому аду, только этой войне с ним одним.

Руслан в ответ не уступал ни шагу. Он провоцировал Даню при любой возможности: смотрел ему прямо в глаза с вызывающей улыбкой, когда Кашин замахивался, специально проходил мимо его компании, не ускоряя шаг, и никогда — ни разу — не просил пощады.

Они уничтожали друг друга день за днём. Ненависть въелась им под кожу глубже, чем уличная грязь и пороховой дым дешевых сигарет. Это была война двух сумасшедших, в которой не могло быть победителя — только два ломающихся, сгорающих дотла сердца.