Три ночи правды

Неделя каникул перед Новым годом тянулись странно, будто город специально замедлился, чтобы все успели надышаться морозным воздухом и насмотреться на гирлянды.

Юля не стала собирать ёлку в тишине. Она просто позвонила каждому с вопросом: «Кто свободен? Мне надо создать новогоднее настроение, а то сдохну от скуки». Через пять минут согласились трое: Макс, который вечно таскал с собой термос с алкашкой, Кира, у которой в рюкзаке всегда лежали сигареты, и сейчас горсть леденцов, еще Тёма, который вообще не любил праздники, но ради Юли готов был притвориться, что любит.

Они встретились у подъезда, смеялись над тем, какая дебильная шапка у Тёмы, будто это какая-то униформа декабря. Макс протянул Юле стаканчик своего «коктейля», и она сделала глоток, чувствуя, как тепло медленно ползёт вниз, разгоняя утренний холод.

В магазине ёлки выглядели одинаково уныло — будто их специально выращивали так, чтобы они напоминали о том, что никто не ждёт чудес. Юля ткнула пальцем в одну: «Вот эту. Она самая кривая. Зато характер есть». Друзья переглянулись и рассмеялись.

Пока Макс и Тёма таскали ёлку к лифту, Кира вытащила из сумки пакет:

– Я тут в магазине прихватила шариков новых. Не знаю есть у тебя, или нет, пусть будут.

Она вытащила из пакета большие шарики. Некоторые были украшены тонкими золотыми узорами, напоминающими снежинки или завитки, которые придавали им изысканный вид. Другие были матовыми, и все равно смотрелись дорого.

Дома они расставили всё как попало: шары — не по цвету и не по размеру, а там, где рука сама тянулась. Макс нашёл в кухонном ящике катушку мишуры и накинул её поперёк комнаты, как будто это была граница между «до» и «после». Юля села на пол, прислонилась спиной к дивану и смотрела, как друзья спорят, куда повесить оленя, на верхушку или на самую нижнюю ветку. В какой-то момент она поймала себя на том, что улыбается не потому, что обязана, а просто так. И это чувство было непривычным, почти чужим, но приятным.

Когда все разошлись, Юля осталась сидеть рядом с ёлкой. Огоньки мигали, отражаясь в стеклянных шарах, и в этих бликах ей вдруг привиделось что-то из детства — не конкретное воспоминание, а ощущение: будто кто-то рядом, кто точно знает, что всё будет нормально. Она протянула руку и коснулась одного шара, оранжевого, чувствуя под пальцами шероховатость краски. И в этот момент ей не хотелось ни курить, ни пить, ни прятаться от мира. Хотелось просто сидеть и смотреть, как свет дрожит на ветках.

Лена искала игрушки не в коробке с красивыми наклейками, а в самых дальних углах квартиры: в старом чемодане под кроватью, в пакете, который годами лежал на антресоли, в ящике, где хранились вещи, которые «когда-нибудь пригодятся». Она доставала каждую вещь осторожно, будто боялась, что если уронит, то звук разобьёт эту хрупкую тишину.

Сначала нашлась гирлянда — не электрическая, а бумажная, из цветных полосок, склеенных вручную. Лена помнила, как делала её в третьем классе: полоски были неровными, местами порванными, но она тогда так старалась, что даже не заметила, как изрезала пальцы. Теперь она провела пальцем по сгибу, улыбнулась и повесила гирлянду на спинку стула — пусть будет не на ёлке, а просто рядом, как напоминание о том, что праздник можно делать из чего угодно.

Потом она нашла маленькую фигурку снеговика — пластиковую, с облупившимся носом. Он был из тех игрушек, которые обычно выбрасывают, но Лена не смогла. 

Она поставила его на подоконник, рядом с кружкой, и он тут же стал выглядеть так, будто охраняет комнату от всего лишнего.

Шаров не было вообще. У последнего оторвалось крепление. Вместо них Лена взяла несколько открыток, которые ей когда-то дарили, и аккуратно подвесила их на ветки с помощью ниток. Открытки были старыми, с выцветшими рисунками, но на каждой кто-то когда-то старательно выводил: «С Новым годом!», «Пусть всё будет хорошо», «Ты молодец». Лена читала эти надписи шёпотом, будто проверяла, не потеряли ли они свой смысл за прошедшие годы. Оказалось — не потеряли.

Она отошла на пару шагов, посмотрела на свою «ёлку» и вдруг поняла, что ей не хочется ничего менять. Да, она не такая, как на картинках в интернете, не идеальная, не блестящая. Но в ней было что-то настоящее, как будто каждая вещь знала своё место и не пыталась притворяться чем-то большим.

Буквально за два дня до Нового года Юля вернулась домой после вечеринки, слегка покачиваясь, но в целом в хорошем настроении.

Она зашла в свою квартиру, сняла теплую куртку и повесила ее на вешалку. В комнате стоял легкий беспорядок: на столе лежали остатки упаковки от подарков, а на диване валялись обёртки её любимых конфет. Юля улыбнулась, представляя, как вскоре здесь соберутся ее близкие, чтобы встретить Новый год вместе.

В этот момент раздался телефонный звонок. Она взглянула на экран и увидела имя мамы. Юля с ожидающей радостью ответила.

– Дочь, привет. – начала мама, и в голосе ее уже слышалась тревога. – Извини, но у нас не получится приехать к тебе на Новый год. Работы слишком много...

Юля сжала телефон. В голове пронеслось: «какого хуя, мам?»

– В смысле, это шутка? – тут же стала нарастать обида и гнев.

– Нет. Мы просто не успеваем. Ничего, взрослая, сама отметишь.

– Вы нормальные или как? Я всем друзьям сказала, что буду с родными отмечать. Что за херня то, а?!

– Юль, успокойся – попыталась успокоить её мама, но в голосе слышалась растерянность. – Мы правда очень заняты. Не веди себя как маленькая. Мы приедем, может… Пятого числа, тебе привезти что-то?

Она отключила телефон и бросила его на диван. В комнате стало тихо и пусто. Юля подошла к окну и посмотрела на улицу: Снег, все ещё большими снежинками падал на землю, уже образуя шапку поверх больших сугробов. Нет, Юля не чувствовала себя одинокой, наверно преданной?

На душе стоял ком. Ком обиды и разочарования. Да, родители часто так делали, но Новый год – это ведь особенный праздник.

Она взглянула на остатки упаковки от подарков и вспомнила, как долго выбирала их для родителей, как старалась сделать всё идеально, вырезала каждый бантик, всё получилось превосходно. Но бессмысленно .

Юля с яростью рвала упаковку, словно в этом действии могла выплеснуть всю свою обиду и разочарование. Каждый раз, когда подарок разбивался о стену, слышался глухой треск. Он напоминал об предстоящем празднике, который она проведет в одиночестве, или нет. Было больно, не только от удара бумаги, но и от осознания того, что её старания оказались напрасными. 

Где-то на другой стороне микрорайона. В старой пятиэтажке сидела Лена. Лена Катина. Рыжая девочка, странная, но такая… Своя что-ли? Не такая как все, у остальных в глазах есть только страх или раздражение. А в её глазах не было ничего, кроме маленького лучика в этом мрачном мире. В этом свете было всё: и горе, и радость, и недовольство… но страха не было ни капли. И именно это Юлю раздражало больше всего. Или наоборот, притягивало.

Сев на диван, она схватилась за голову. Ёлка в углу мигала огоньками, мигали слишком быстро, слишком раздражительно. И эти разноцветные блики скользили по стенам, по рваной бумаге, по её рукам — будто весь мир продолжал притворяться, что праздник всё ещё возможен.

Она и сама не поняла, как оказалась на кухне. Ноги принесли сами, будто знали маршрут лучше неё. Коньяк на столе, тот самый, недопитый, с которого всё началось вчера. 

Она посмотрела на бутылку, потом на стаканы, которые лежали на кухонном полотенце. Потом в голове пронеслась мысль: «Мне терять нечего»

Налила. Глубоко, до половины. Выпила, Хотя нет, просто влила в себя, будто заливала что-то внутрь — трещину, дыру, пустоту, которая не закрывалась ни сигаретами, ни гулянками, ничем.

Потом ещё. Выпила немного, но мир по краям стал мягче, рыхлее, будто из него вытащили какие-то опоры. Ёлка в соседней комнате мигала, и теперь эти огоньки казались не тёплыми, а насмешливыми, будто подмигивали: «Ну что, Волкова, дальше-то что?»

Дальше – телефон. Юля долго смотрела на него, лежащий на диване среди обрывков лент. Потом взяла, открыла контакты. Палец скользнул по именам «Лена Катина».

Она нажала вызов и прижала телефон к уху. Гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Юля почти обрадовалась –не ответит, отлично, можно будет сказать себе, что пыталась, а дальше бутылка и тишина.

– Алло? – голос Лены был тихий, чуть сонный. Время на экране прыгало перед глазами, но Юля разобрала: начало третьего. – Кто это?

– Угадай, Катина. – Она хмыкнула в трубку. – Вся жизнь, это такой абсурд, тебе не кажется?

– Волкова, – пауза. – Ты в курсе, сколько сейчас времени?

– Знаю. Ну и чё? Будто есть смысл. – она запнулась, потому что мысли путались, как наушники в кармане. – Мама позвонила. Ну, раньше. Они не приедут. Пятого приедут. Блять, мне что, ёлку до пятого не трогать?

Тишина на том конце. Потом Лена сказала, и голос был уже не сонный, а жёсткий, как удар:

– Ты пьяная?

– Ну… немного. Да. А что?

– Ты дура? – Лена сказала это не крича, а ровно, сухо, как зачитывают диагноз. – Звонишь мне в час ночи, пьяная, рыдаешь про маму. Я тебе кто, Волкова? Мы что, подруги? 

Она сматерилась на что-то вне трубки:

– Да я просто…

– Ничего ты не «просто». Ты не со мной разговариваешь. Ты с бутылкой разговариваешь, а я тут так, громкоговоритель рядом стоит. Разговор бессмысленный. Ты сама-то понимаешь, что несёшь?

–Понимаю, – Юля сглотнула. – Катина, я с тобой поделилась, потому-что ты одна такая… – не успела та договорить.

– Врёшь, – отрезала Лена. – У тебя полно людей, которые готовы прибежать и сидеть с тобой на полу и обнимать тебя за плечи. Ты не мне звонишь. Ты звонишь тому, кто не будет тебя жалеть. Потому что тебе не жалость нужна, тебе нужно, чтобы кто-то сказал тебе правду. Вот она: ты пьяная, ты дура, и ты прячешься.

Юля молчала. Трубка гудела, и в этом гудении была тишина, которая била сильнее слов.

– Я не прячусь, – сказала она наконец, но голос был тонкий, детский, и сама услышала, как это звучит жалко.

–Прячешься, – повторила Лена.– В коньяк, в сигареты, в эту свою браваду «похуй мне на проект». Нет, не похуй тебе. Ты просто боишься признаться, что тебе не похуй. Что тебе больно. Что я на тебя внимание не обращаю. Что мама не приедет, и от этого ты чувствуешь себя как… как брошенная. Ну так скажи это. Трезвая. Мне, себе, кому угодно. Но не бутылке.

– Ты не ахуела ли, Катина? Тебя не пиздили давно? Так ладно, организую. Уж явно не тебе нотации мне читать.

– Так зачем позвонила тогда? – Это был тупик, эта Катина застала её в расплох. Ей нужны были эти нотации. Нужен был её голос. – Я не боюсь тебя, Волкова. Просто ты трусливая дура.

Юля почувствовала влажную дорожку на щеке. Влажная, горяча полоса. Она не стала её стирать.

– Катина, вот скажи, – она посмотрела в окно. – Я правда дура?

Лена помолчала. Долго, так долго, что Юля решила – бросила трубку. Но потом голос пришёл, и в нём впервые что-то дрогнуло, не жалость, нет, а что-то вроде усталости от собственной жёсткости:

– Нет. Не дура. Но пьяная – да. Иди спать, Волкова.

– Я не хочу спать, Катина. Просто не могу. Всё вокруг кажется таким… бессмысленным. Как будто я застряла в каком-то бесконечном круге. – она подошла к окну. – Ты видела как снежинки кружат? Мы чем то похожи на них, кружат какое то время, потом падают и лежат, пока не растают.

–  Они тоже имеют свою красоту. Даже когда падают и тают, они оставляют след. Каждый момент важен, даже если он кажется бессмысленным.

Повисло молчание. Никто не говорил, может даже не дышал. Но и никто не сбрасывал трубку. Они просто были. Не разговаривали, но знали что были.

Первой разорвала тишину Лена:

– У тебя через "а" написано. – чуть усмехнувшись сказала Лена.

Она сидела с тем самым проектом, читала то – что написала Юля.

– Что?

– У тебя «Электродинамика» через "а". «Электрадинамика»

– Пф, боже. – Закатила та глаза.

Лена без ничего рассмеялась. После чего зевнула.

– Всё, Волкова, иди спать. Время четвертый час. Спокойной ночи.

Гудки. Короткие, отрывистые, как замёрзшие птицы.

Юля опустила телефон на колени. Сидела на полу, в кухне, среди тишины, и Ленины слова висели в воздухе, как линии на школьной доске – ровные, сухие, неопровержимые.

Она посмотрела на бутылку. Там оставалось ещё на донышке. Пальцы потянулись, замерли, и она убрала руку.

«Нет» – прозвучало в голове.

Налила себе воды из под крана. Потом выпила, и холодная вода прокатилась внутри, смывая что-то – не опьянение, а этой липкой, вязкой жалости к себе, от которой хотелось то ли плакать, то ли разбить стакан.

Нет, в ту ночь она не спала. Ну, или уже было утро? Разницы нет. Она лежала и смотрела на эти снежинки, которые были видны на свету фонарей. А в голове повторялись слова:

«Они тоже имеют свою красоту. Даже когда падают и тают, они оставляют след. Каждый момент важен, даже если он кажется бессмысленным»